Письмо

Дорогая тетечка!

Пишу Вам в постели, поэтому извините за почерк. С неделю назад снова была в М., и захворала там этим модным бестемпературным гриппом. Ну, сейчас уж, слава богу, кончается, и голова стала легче, и кости не так ломит. Уж пора завтра и вставать да браться за дела. Вот и решила использовать сегодняшний вечер, еще лежачий, но уже спокойный, написать Вам письмецо. Большое, большое спасибо Вам за приглашение. Видит бог, с каким удовольствием я бы приняла его! Но, кажется, за эту болезнь я немножко и передохнула, так что хватит сил везти поклажу дальше, а ведь это только уж в самом последнем, крайнем случае можно брать отпуск за свой счет. Разумеется, не из-за денег, тут у нас пока относительно благополучно, а просто из-за самой работы – ведь Вы же сами преподаватель, знаете, каково это, бросить студентов на полдороге, или еще хуже – перед самыми экзаменами и зачетами. Одно время мне казалось, что этого исхода не избежать, – как раз месяц назад. Ходила в поликлинику, принимала разные процедуры, всяких снотворных мне выписали гору, – ну, и живу… Как-то даже вхожу в колею.

А сейчас съездила в М., – опять новые законы, опять для меня неприятности, но я уж на них не смотрю как на неприятности. С 15 января, – неделю назад, – вошло в силу постановление, что защищать можно только через 2 месяца после выхода в свет всей совокупности статей, раскрывающих суть диссертации. А ведь я Вам писала, что в моей работе две «сути» – языковая, – изложена в уже опубликованной статье. Ее я сама считаю «настоящей сутью», тут действительно новый взгляд на вещи. Но защита идет по кафедре литературы, а с т. зр. этой кафедры «суть» в другом. Об этом «другом» тоже есть статья, но она еще в гранках, не вышла в свет. До 15 янв. это было достаточно, – были бы гранки. А теперь нет, – надо чтоб вышла и еще 2 месяца прошло. Считается, что за эти 2 месяца со статьей ознакомится общественность, – в чем я лично очень сомневаюсь. Ведь все мы, преподаватели, так загружены, что нам почти некогда читать, кроме того, что прямо относится к нашей кровной теме. Ну, прочтут 2-3 человека, так они могли бы прочесть и в гранках. Впрочем, что говорить об этом, постановленье есть, значит надо подчиниться. Хорошо, что я еще не успела защитить. А то ведь, вопреки юрисдикции, оно имеет «обратную силу». Одна наша преподавательница защитила 9/XII-58, за месяц до постановления, и попала в пиковое положение. После защиты утверждает ВАК, и он уже судит по-новому, а у нее 2-й статьи тоже еще нет. Как бы не зарезали, ведь тогда повторная защита. Это хуже всего… Господи, сколько мытарств нужно пройти, чтоб добраться до цели! Ей богу, написать было легче.

Ну, теперь мне хоть в том отношении легче, что от меня требуется только ждать. На время моё эта диссертация уже не должна посягать. Надеюсь в январе – феврале, если буду здорова, заняться давно задуманной статьей о словах – названиях животных. Во многих языках эти слова употребляются как характеристика человека: «Ах ты, свинья», «Ну что за осёл!» «Вот так лисица», «Работает как вол» и т.д. А в словарях это почти не отражено. Я уж давно думаю над этим, материал кое-какой собрала, надо написать. Конечно, не просто сами слова, но и теория, – почему, какие слова, в каких условиях они что значат, – напр., «осёл» – глупый и упрямый человек, но если сказать: «вы не видали осла?» – то будет не человек упрямый, а животное. Тут много интересного. И еще хотела я сделать кое-какие сопоставления с фр. и англ. яз., только англ. я не знаю, это мы в соавторстве с одним товарищем думали. Ну, ладно, дел всегда много интересных, хватило бы сил. Вам уж надоело про все эти спец. дела. А у меня они и в постели из головы нейдут.

За время болезни перечитала я «Братьев Карамазовых». Какой все-таки огромный писатель был! Как он душу человеческую вскрывает и анализирует… Просто страшно… Нет другого такого. После него как-то даже не хочется за простых, средних писателей браться. Петр Григ. принес мне из библиотеки 12-й номер Нового мира, я его давеча полистала, да и бросила. Всё и слова-то какие-то, кажется, глупые, плоские… И ещё обидно стало: повесть там – «Кандидат наук». Уж будто так-таки и вправду, что кандидат, то дурак. Будто это может быть, чтоб специалист по сельскому хозяйству не знал, что просо, а что пшено. Я филолог, вы музыкантша, а наверно знаем… Что говорить, и среди кандидатов есть лже-кандидаты, – где нет мошенников? Я и сейчас помню, как в 48 г., я тогда в аспирантуре была, мы все удивлялись одному «аспиранту» по англ. языку, кот. диссертацию по англ. грамматике писал, а языка ни крошки не знал. Но ведь «под рукой!» все знали, что у него и диплом обманный, и все экзамены кандидатские обманные, за взятку в самых разных институтах страны купленные. Помнится, он так и не защитился, хоть и очень, очень ловок был, – уж, как ловок! Ну, а если защитил, так вопрос ведь, – для повести, например, – тогда бы стал интересным, для честных людей не обидным, – когда бы автор проследить захотел, – как это мошенник, не дурак, не невежда, а именно мошенник, в этом ведь суть, – через все рогатки пролез, кто ж это ему, мошеннику, зная, что мошенник (как этого не знать? Это всегда видно, – дурак или мошенник?) – двери услужливо отворял? А тут получается совсем не так, а вроде бы как бы и законно даже, что невежда, дурак – а кандидат наук.

А вот мы с П.Г. недавно говорили, – не в этой связи, но сюда кстати вспомню, – есть в нашем институте преподаватель, историк, не важно имя. Раньше он в школе учителем был, в деревне. Неотёсанный, говорит плохо, будто кусок во рту застрял. Да и глуховат. Мы когда в Тулу приехали, то в его квартиру, а он на новую еще не съехал, дня 3 мы двумя семьями жили. У них и занавесочки на дверях, – «портьеры» – пёстрого ситчика, и дорожки на полу – рогожка деревенская, и едят из одной миски… Это уж лет 8 назад. Потом мы с ними и не знались, есть такой, и ладно. И всё он притчей во языцех был, все бывало на ученых советах говорили: «освобождать институт от таких, как Ф.» И вот нынче осенью пришлось мне с ним в поезде 4 часа вместе ехать по делу одному. Я когда собиралась, заранее охала, – тоска. Сели в поезд, стал он говорить что-то, – батюшки святы, думаю, – а ведь человек говорит-то со мной! Речь, конечно, корявая, а мысли-то свои, дельные мысли! Он уж лет пять над диссертацией стал работать. И тема-то не ахти какая глубокая, но честно работал мужик. Книг гору перечитал, и переварил, и сердцем пережил, передумал многое. Другой стал, на голову самого себя перерос. Не защитил еще, но думаю, защитит скоро. А защитит – кандидатом будет по праву. Что говорить, доктором не быть ему, тем паче академиком, но ведь кандидат-то это и есть кандидат. Если честно человек все этапы эти прошел, если не мошенник. Так что, по-моему, только этот вопрос и остается. Если мошенник, – то кто ж ему двери отворял? Почему тех к ответу не призывают?

Ох, всё-таки по тому, как я пишу, чувствую, что не совсем еще здорова. Всё на одно и то же сворачиваю. Хочу уйти в другую сторону, и опять туда же.

Ну, вот. Про лето теперь. Хочется лета поскорей дождаться! П.Г. недавно с одним человеком говорил, очень тот здешние места недалекие расхваливал, г. Одоев. Это не город, а райцентр. Весь, говорит, в садах, домов не видно вовсе. Фруктов, ягод масса. Леса кругом. Река Упа тут же, широкая, – низовья уже. За 20 км. оттуда Упа в Оку впадает. В городке магазины есть, – крупы, хлеб. Электричество проведено. Кино, библиотечка даже. И шоссе асфальтовое прямо подходит, автобусом от Тулы 2 часа. П.Г. пленился очень. Да и мне, по рассказу, нравится. В мае, как снег сойдет, зеленеть все станет, он поедет «на смотрины». Да и я, глядишь, съезжу, просто ведь! Если и впрямь хорошо, может, и Вы с Иришкой соберетесь? Я тогда напишу подробнее, когда глазами погляжу. Может, и Таня соблазнится. Правда, они всё на юг ездят. Дети у них с садиком на дачу ездят. А наша орда всегда с нами. Ох, скорей бы лето, да отдых…

Как хорошо в постели лежать, когда уж поправляешься! И не висит над тобой, что лекция завтра, или отчет какой-то, или еще-еще что то. Лежишь, думаешь, о лете мечтаешь, книги читаешь, захочешь – заснешь… Может, придет кто, – опять радость, не надо думать, «ах, как это жаль, что и поговорить некогда, готовиться нужно»… Вспоминаешь, думаешь, думаешь обо всем… Еще бы, кажется, целый месяц лежала да отдыхала…

Ну, всё-таки устала я немного писать. Неудобно как-то лежа.

Знаете, тетечка, вот ехала я из М. в субботу, и очень меня один пьяный напугал. Может, оттого, что я уж больна тогда была, мне все так страшно показалось… Я же очень много ездила, и на далекие, и на близкие расстояния, и по ночам в незнакомых местах ходила, и с кем только не сводила в дорогах судьба. Никогда у меня страха перед людьми не было. Всегда я верила твердо, во всяком человеке под одеждой, щегольской или рваной, душа человеческая скрывается. И моложе была, не боялась. И пьяных тоже не боялась. Раз ехала я в купе с тремя парнями пьяными, из тюрьмы. Сначала было они нехорошо себя вели, приставать начали, скабрезничать. Ну, я одна была, – что ж, думаю, я слов таких не знаю, что ли? Хочется им воздух ими сквернить – пусть. Ведь это им охота, чтоб я из себя вышла, – как, дескать, дама в беличьей шубе да позволит «шушере поганой» над собой издеваться. Они себя сами низко передо мной, – в душе у себя, – поставили, и захотелось им, чтоб «снаружи» наоборот вышло, чтоб меня перед собой оскандалить. Только ведь шуба то на плечах у меня, а не на сердце, и что их так говорить толкает, я чувствую. Ехали мы с ними 3 1/2 часа, и только 1/2 часа они безобразничали, а потом и песни мы пели, и про жизнь, и про мечты свои рассказывали, как на старое место вернутся, как их встретят, и будут ли тюрьмой попрекать, и все, что думали, без всякого скандала. А выходили, чемодан мой взяли, несли, и нисколько я не боялась, что сопрут или что. Бедные души у них, и интересы бедные, и жизнь бедная, но люди же. А в субботу эту совсем другое было… Даже слов не знаю как подобрать. В трамвай я села на вокзале, и светло, и люди кругом, а как подошел он ко мне, так как ветром всех сдуло, одна я с ним осталась в конце вагона. Рожа красная, перегаром винным разит, в лицо мне дышит, бормочет что-то, глазом мигает, я и слов не разберу, что говорит, но рожа гадкая-прегадкая. И главное, разбежались люди все, отвернулись, будто и нет никого. А он бормочет, бормочет, – «пойдем со мной, дамочка, не пожалеешь» и еще что-то все бормочет, и понимаете, смотрю я на него – и чувствую – ну, нет у него души, нет того, что человека человеком делает. Зверь. Животное. Такому и убить, наверное, – ничего. Как пошел трамвай, он на ходу спрыгнул, а вот я до сих пор все не могу в себя прид-

(не окончено)

Дорогая тетечка!

Все-таки я больна. Вот написала письмо, даже запечатала, стала адрес подписывать, и вдруг почувствовала, что всё, что написала, это совсем не то, что я хотела написать, а все, что хотела, осталось невыраженное в словах, и я не могу, не умею написать. Не о чем-то, не почему-то, а вот не пришли те слова, которые нужно… Стала писать адрес, имя Ваше, так ясно глазами увидела Вас, и душу Вашу, и что слова мои – не те и не про то, «не на той волне», которая у нас с Вами самая общая и близкая. Я, наверно, чепуху пишу сейчас, но, кажется, Вы меня поймете! Когда здорова, нету времени, а заболеешь, не можешь чувствами, словами совладать… Ну целую еще раз, не сердитесь за чепуху!

Майя.