Письмо

№ 29

В скобках.

Всему – конец

(Как пошло начато!

Не лучше ли:

«За все – спасибо?»

Ведь никакая грусть

не значит, что

Я навсегда из счастья выбыл!)

Опять – один…

(Дурная мания!

Мой путь

иною метой мечен:

Пусть будет

горечь расставания

Прологом новой встречи).

О, как мне жить?!

(Живи – иначе,

Чтоб сердце было

Новью пронято;

Иди, назад не оборачиваясь,

К манящим далью горизонтам).

6/XII-49 г.

Нечто о себе

Я все пойму и пережду,

Я все приму шутя…

Ведь я из стольких дней в году

Грущу – всего пустяк.

Но уж зато грущу всерьез,

Страдаю «как положено»,

Латая вновь стихов старье,

Напрасно потревоженное.

Я в полыме, я в пол-уме,

(И жданно, да не гаданно),

Душа не терпит полумер,

Как чорт не терпит ладана.

Живу, как будто нож в руке

Над горлом занеся,

Я – мизантроп, я – мизогин,

Я – низа – все и вся.

Я – труп. И все же не скажи

Я все равно воскресну,

Я знаю, в жизни, только жизнь

Заслуживает песни.

Чрез все разлуки я пройду

От всех смертей спасен,

Но уж зато 2 дня в году

Я отгрущу за всё.

Это стихи Лёшкины, но они полностью отражали мое настроение. Меня, Мишка, очень тяжело обидели. Так тяжело, что мне была эта обида, как смачный удар по лицу, а нанес мне его никто иной как мой самый любимый, близкий друг – Вовка. Это было 6/XII, т.е. почти месяц назад, но до сих пор не могу без боли и горечи думать об этом. И эти Лёшкины стихи помогли мне. П.ч., когда он писал их, ему, вероятно, было также тяжело, но все-таки силой, «как будто нож в руке над горлом занеся», он заставил себя жить и работать. Я тоже заставила. Сначала в самом деле жила и училась, и занималась общ. работой только через силу, только «из-под палки разума и воли». А потом как-то втянулась, и стало легче. Но вот проклятая женская слабость: не прошло и месяца, а мне уже как-то пусто без Вовки, и так хочется видеть его, так хочется, Мишка! Стыдно мне, но просто невыносимо так «не замечать» друг друга. И больно. Ты знаешь, у меня никогда не было каких-то бурных и страстных чувств в отношении Вовки, нет, наши отношения всегда носили дружеский характер. Но вот мы на пятом курсе, нам осталось быть вместе каких-нибудь 5-6 месяцев, а потом – прощай навек. Это страшно. И чувствуя, что это страшно, мы в этом году все никак не можем нащупать правильную базу для дружбы. Какой-то лихорадочный, резко колеблющийся характер приобрели наши отношения, и вот эта глупая ссора… В начале года (чуть ли не при тебе же) Вовка вдруг вообразил, что любит меня. Мне это было дико, и я свела все на шутку. А теперь, когда он так обидел меня, что я не могла смолчать и ответила оскорблением на оскорбление, мне самой стало невыносимо такое отсутствие всяких отношений. Мы не здороваемся и «не видим» друг друга, я считаю унизительными всякие попытки узнать о нём хоть что-нибудь стороной и в то же время не могу не думать о нём. Ты, верно, думаешь, что я люблю его? Не знаю. Раньше я бы решительно ответила «нет», да и в единственный раз, когда этот вопрос практически встал передо мною, я ведь тоже сказала «нет»… И все же… Жизнь вдали от Вовки, без связи, без встреч, без переписки кажется невозможной. Три года нашей дружбе, – разве можно за три года не привязаться к человеку сердцем? Ах, Мишка, тяжело это. Вот Вовка мог же не привязаться, мог же он нанести мне этот удар!.. И что дальше? Я знаю себя. Знаю, что как бы ни было уже невыносимо трудно выносить эту ссору, я не подойду, не скажу не только «прости», но и самого имени «Вовка». Внешне (для всех, кроме Майки, да вот тебя) он вообще для меня не существует. Тебе жаль меня? Мне тоже жаль. Ведь Вовку я тоже знаю. Знаю, что во всех наших прежних ссорах первым всегда смирялся он, приходил с повинной головой и смущенным видом и начинал вилять хвостом. А я так радовалась ему, что даже не могла выругать как следует, и только смеялась от радости. Удивительно хорошо мириться! Но на этот раз – дело особое. Здесь стоит вопрос – кто кого, кто же все-таки склонится и попросит пощады, кто будет диктовать условия. Прошло уже 25 дней, но ни один не склонен сдаваться, хотя Бог видит, как тяжело это дается. Ты знаешь, Мишка, хотя мы и не здороваемся при встречах, все же ради одной такой встречи, ради того, чтобы только видеть, и пройти мимо, не заметив, я могу специально поехать в Университет… Я словно чувствую, что ты презираешь меня. Я сама себя презираю. Слышишь? Я это искренне говорю, не преувеличивая. Конечно, презираю за ужасную-ужасную слабость. Если бы иметь силу вырвать из сердца самый образ этого бесконечно близкого, родного человека… Но я не могу, и он тоже не может. Снова и снова, разочаровавшись в мимолетных увлечениях, мы возвращаемся к нашей старой дружбе, но самая дружба уже не устраивает, ее рамки кажутся тесными, узкими, они связывают и раздражают, и не в силах скинуть их, мы зло ссоримся на месяц, два, три… До тех пор, пока потребность видеть друг друга не станет неотступной. Тогда принимаешь […] любой ценою.

Вот видишь, как я встречаю Новый Год. Одна, в узком семейном кругу, с горечью на сердце. А ты? Пиши же мне, Мишка, слышишь, пиши! Я так отдыхаю душой, когда получаю твои письма, просто легче становится жить. Я и сама тебе пишу часто, половина писем не отправлена и уже безнадежно устарела.

Мишка! Ну, дай твою крепкую руку и скажи, как же жить? Как жить, если такая боль на душе, и выхода нет? Впрочем, ответ дают всё те же стихи.

Ну, желаю тебе светлого счастья в этом новом году, и пусть он будет счастливым для всего народа. Правда? Еще раз жму твою лапу, верная нашей дружбе, Таня.

(Запись поперёк письма)

О диктатуре пролетариата.

1) Необход. переходного периода. Гос-во – диктатура пролетариата. Почему именно диктатура? Нельзя ли идти через все большую и большую демократию? Нет, нельзя. Почему?

2) Три стороны диктатуры пролетариата. Три ее основные задачи.

3) Неизб. дикт. пролетариата во всех странах и разнообразие её форм в различных странах.