Письмо

Когда же это я писала? Рассчитала – 13/XII – 1949.

№ 27.

Милый ты мой Мишка!

Я начинаю положительно любить твои письма, и каждое письмо доставляет мне истинное наслаждение. В том числе и последнее, которое прелесть. Прежде всего о самом интересном. Из многочисленных каракулей, стрелок, завитушек и вензелей, присутствующих в различных местах твоего письма и указывающих на некую задумчивость, рассеянность и меланхоличную мечтательность дорогого адресата (о чем, правда, ничего не говорит его истинно бандитская физиономия), я вынесла некоторые умозаключения. Мишка, а Мишка! Ай-ай-ай! Неужели твое старое, закаленное в боях, сердце ветерана не устояло перед чьими-то милыми глазами? Вот когда я вправе воскликнуть: О, люди, люди!» Нет, правда, Мишка, ась?

Вот видишь, мне пришла охота тебя подразнить. А не ответите ли вы, сэр, к кому вы ездили в город, и кто произвел на вас столь глубокое впечатление своими глазами? (Я верю одному: что дело было не в темном зале.) Ах ты Мишка! Экой ты какой!

Я тебе не писала, что приехала Лерка? Кажется, писала. Так вот, мы теперь дружим с нею и с нашим Юркой. Наша дружба имеет несколько своеобразное проявление: Лерок живет фактически у нас, во всяком случае «днюет», а дома только ночует. Поскольку я очень занята с дипломом, я ее гоню к Юрке, и она ему не дает заниматься совершенно. Юрка покорен и терпелив, т.к. у них теперь полный духовный контакт. Когда я устаю от занятий (а [это может] в среднем через 10-15 минут), я делаю небольшой получасовой перерывчик и иду тоже в гости к Юрке. Нашим основным занятием при этом является хохот и «подвижные игры», а еще мы дразним Юрочку, что очень интересно. До сих пор все сходило хорошо, но сегодня, пока меня не было, Лерка видно «задразнила» его слишком далеко, п.ч. мой братец в необъяснимом порыве изволил сломать на 8 частей небольшую (и горячо любимую им) металлическую линейку. На семейном консилиуме, в составе Лерки, Юрия Николаевича (художника) и меня, мы решили, что сломать такую прочную вещь человек может лишь «под влиянием внезапного порыва сильных чувств, граничащих со страстью». Это изрек с ученым видом наш Юрка-старший. Мы с наслаждением похохотали над этим и решили при случае подразнить Юрку-младшего. Что-то будет дальше, а, Мишка? Мне страшно думать об этом… Бедный, милый братец, он был такой хороший! Какая же судьбы ждет его в дальнейшем? Смотри же и ты, Мишка, опасайся искусных сетей, расставляемых коварным женским полом!

Итак, драп и шелк тобою отнесены в разряд презренной «муры». Посмотрим, останешься ли ты также равнодушен, если я тебе сообщу, что мы нынче пили чай с «облимантами», а именно: (ах!) с тульскими пряниками, (ох!) с косхалвой, (о!) с тянучками, и, наконец, (а!) – за нехваткой достаточно выразительных междометий – с маленькими пирожными. Пили, ели и вспоминали тебя (я – во всяком случае, другие – надеюсь). Ой, Мишка-Мишка! Пришла Майка и ей радостно изложила случай с линейкой. Вообще я (стёрто). Ха-ха! Итак, я пришла к горькому выводу, что я слишком легкомысленна и… (ах!) увы… и т.д. … презренна и пр. … и т.п. … чтобы ответить сейчас на твое вдумчивое и глубокое письмо. К тому же уж светает… (гипербола). Бьет полночь… Нет… Не так: Уж полночь близится, а Германа все нет.