Письмо

№ 26. 1949/XI.

Здравствуй милый Мишка!

Получила много-много твоих писем, и до стих пор не ответила. Почему? 1) Потому, что свинья. 2) Потому, что много раз начинала тебе писать, но не могла кончить. 3) Потому, что у меня нет ни марок, ни денег, а посылать доплатные письма неприлично. Ты правильно делаешь, что не становишься в позу оскорбленной гордости и спокойно продолжаешь писать. Вот куплю марок и отошлю тебе сразу все письма. А когда меня отошлют в Сибирь (которая ведь тоже русская земля), я буду писать оттуда друзьям, хотя бы они и вовсе не отвечали, если только буду верить в их любовь и дружбу. Мало ли что мешает людям отвечать… бывают очень уважительные причины. Например, лень и т.п.

Теперь к делу. Жить, Мишка, интересно и иногда – хорошо. Не всегда, к сожалению… Вот вчера у меня был очень интересный и очень нехороший день. С утра я занималась делами волнующими и увлекательными: ездила по магазинам в поисках хорошего драпа на пальто и шелка на одеяло (!). Нашла и то и другое, т.ч. недоставало только пустяка – денег. Я утешила себя мыслью, что не в деньгах счастье и пошла в Третьяковку на Всесоюзную Худ. Выставку. Вошла – и сразу забыла о пальто и одеяле. Ах, Мишка, если бы ты видел эту выставку! До сих пор ведь наши художники все время отставали от литературы, театра, кино, они не умели взять за душу, не волновали. А на основе этой выставки можно сказать, что эти 2 года были каким-то большим переломом, что наша живопись не шагнула, а просто прыгнула вперед на полкилометра. Во-первых, появилось чувство, а это ведь самое главное. Много-много видела я не только красивых, блестящих технически, но одухотворенных картин. Понимаешь меня? Это еще первые шаги, еще далеко не все, даже не большинство картин и портретов пронизаны чувством, выразительны и т.д., но есть такие, просто чудесные! Одна картина особенно мила мне: «Подруги». Простая небольшая комната, замаскированное шторой окно, теплая (видно, что теплая) голландская печь, столик со скромным угощением, комод. У лампы, стоящей на комоде, девушка в военной форме читает письмо, другая, тоже военная, обняла ее за плечи, облокотилась на нее и из-за ее плеча тоже читает это письмо, видно уже выученное наизусть. И прямо видишь, читаешь в сердцах у них все их чувства, и от этих хороших чувств тепло становится на душе. И потом сама эта комната – она так характерна, обычна, близка. Большая правда в этой картине. А ведь этих картин тысяча, и все непохожи друг на друга, и все так хороши! Особенно поражает море света, которым пронизаны все послевоенные картины. Огромные люстры, алые знамена, яркие платья – на полотнах, посвященных всяким торж. приемам (как правило – чудесные картины), и отчаянное солнце, когда дело происходит на улице, будь то лето, весна или зима. Осени вовсе нет. И это очень характерно. И знаешь, что еще хорошо: эти картины задевают за живое самые глубокие народные толщи. Я бродила по галерее в обществе 2-х очень простых людей, мужа и жены, вер., мелких служащих, 2-х корейцев, 3-х колхозниц (из которых одна с гордостью говорила другим: я уж тут все знаю!), и попутно встречала еще всякий народ. И вот подслушала не только много отдельных восхищенных возгласов, но и такие слова: «Ты знаешь, а по-моему, наше советское искусство – самое чудесное, и куда лучше 19 века!» Это как раз мой служащий говорил… И это, кажется, далеко не его личное мнение. Ты, конечно, будешь возмущаться, оскорбляться и т.д., и наверняка упрекнешь меня в пресловутой «сверхидейности» (а как это глупо, Мишка, если б ты знал!), но мне тоже не хотелось осматривать 19 век после советской выставки. Прошла быстро-быстро весь 2-ой этаж и подумала: какие темные краски, как мрачно тут все… Ты знаешь, странно: ведь есть и там солнечные картины, хотя бы Верещагинские батальные картины, или женщина танцующая среди ножей и пр., но даже в них солнце – это не то, не наше, не советское, жизнерадостное, бодрое, здоровое солнце. Поймешь ли ты меня? Захочешь ли понять, не надевая на глаза шор, защищающих тебя от сверхидейности? Ведь, правда, один и тот же солнечный зимний день мы, например, с тобою не так воспримем, как воспринимал его, скажем, Пушкин. Пускай внешне разница небольшая: мы поедем кататься на лыжах, а Пушкин велит в санки кобылу бурую запрячь, но самое восприятие будет совсем иным. Правда? Мы будем чувствовать себя молодыми, сильными, бодрыми, щуриться на солнце, крепче верить в свои силы, в свои широкие дороги. А у Пушкина такого чувства не сможет вызвать никакое солнце. Передать это новое, наше, восприятие природы – дело сложное и трудное, и очень тонкое. До сих пор оно как-то не давалось нашим художникам, и в погоне за этим неуловимым «новым» они часто скатывались на путь какой-то грубости, грубых мазков по принципу «тяп-ляп», ища в этом «пролетарское искусство». А теперь, кажется, переболели и явно выздоравливают, и уже сейчас, можно сказать, в первые месяцы, дают такое, что сердцем играют, как игрушкой. Правда, ты знаешь, многие картины пробирают до слез, другие – пленяют радостью и бодростью. Ходишь, и то улыбаешься, то хмуришься сурово, то вытираешь глаза тихонько. Это и есть настоящее искусство, верно, Мишка? Верно! Поэтому поздравляю тебя с его появлением у нас.

После Третьяковки я, не откладывая дела в дальний ящик, поехала в Университет оформить заявку на экскурсию по выставке для своей группы. Конечно, как всегда, проклятые бюрократические проволочки ведут к тому, что если мы и получим эту экскурсию, то лишь на конец декабря, т.е. через месяц, а у нас как раз начнется сессия. Боюсь, что все дело сорвется… Потом я ездила с одной своей комсомолкой на участок проверить ее работу в кач-ве агитатора. Должна тебе сказать, что проверять, оказывается, куда легче, чем работать: с большой легкостью дала разбор и критику ее доклада, а если бы мне самой его делать… Впрочем, не знаю. М.б. действ. сделала бы лучше. Наконец, завершение моего дня: была в филиале МХАТа, где смотрела «Домби и сын». Поставлено изумительно хорошо, и тоже очень много чувства. Хотя я читала роман и даже знала заранее содержание спектакля, знала, что изменено и как и т.п. – все равно смотрела с захваченным дыханием. Очень-очень хорошо…

Одно плохо: была в театре одна. Валя не могла, Лида, с которой мы собирались идти, заболела, Майка, Юрка и Лерка уже видели «Домбера», а с Вовкой я в ссоре. И вот, не с кем было пойти. Знаешь, как обидно! Просто ужасно ходить в театр одной: половина удовольствия пропадает… Вообще у меня с друзьями плохо. Чем старше становишься, тем больше требований начинаешь предъявлять к людям, тем меньше удовлетворяет поверхностная псевдо «дружба». Есть у меня только один настоящий друг, один человек, которого я люблю безгранично – это Вовка. За 3 с лишним года нашей дружбы с ним я так и не поняла характера этой дружбы, не знаю, дружба ли это, любовь ли. Многое говорит за то, что не дружба, и все-таки… не любовь. Мне помогла «Открытая книга» Каверина (читал ее?) разобраться в этом: наши отношения с Вовкой слишком напоминают во многом отношения Тани и Андрея… Но все равно, жизнь для меня теряет всякую прелесть без него, он нужен мне, как и я ему, а мы все ссоримся, ссоримся, не можем и не умеем поступиться своею гордостью хотя бы настолько, чтобы открыто признать, что нужны друг другу. Упрямо неделями «не замечаем» друг друга в те отчаянно редкие встречи, которых ждешь заранее за несколько дней… И в то же время в редких словах, во взглядах, которые случайно не успеваешь замаскировать, сквозит такое отчаянное желание, такая неотступная потребность видеть друг друга… Ужасно, Мишка, а главное, я слишком хорошо знаю себя: никогда я не смогу сломить эту гордость, никогда не приду к нему на поклон. Вовка всегда приходит первым, но пока этого дождешься – можно сойти с ума.

Ну, все. Пиши мне, Мишка, твои письма – огромная радость, а часто и поддержка для меня. Не найдя друзей в таком маленьком городишке, как Москва, начинаю искать их вне её… Элка не пишет мне месяца 1,5 – 2. Не обижаюсь, конечно, но огорчаюсь. Пока до свид. С приветом, Таня.