Письмо

27.06.51. № 39.

Здравствуй, дорогой Тапсик!

Ужасно меня поразило то, что ты пишешь про несчастного Уликуса. Неужели это правда? Я даже не могу себе этого представить ясно до конца: Уликус – ненормальный, сумасшедший… Милый, романтический Ульча, самый аккуратный и обязательный посетитель всех домашних торжеств… Просто не укладывается в голове, все хочется верить, что обойдется, как белый гусь…

Как будто еще один осколочек прежнего мира обломился. Это ужасно. Не верится, не верится. Тихое помешательство. Ты пишешь – шизофрения. Шизофрения ли? Шизофрению лечат, хотя она и остается неизлечимой. Шизофреником был Алик В. Шизофреников много. Между прочим, сам директор Донского психдиспансера, чьим именем наз. сам диспансер, знаменитый психиатр – тоже шизофреник. Он иногда запирается на неск. дней в своем кабинете и никого не впускает, – он, как врач, знает приближение припадка. Но ведь шизофреники живут и работают, как нормальные, только на время находит затемнение рассудка и их запирают дома родные или отправляют на время в больницу. То, что ты про него пишешь, и похоже, и не похоже на шизофрению. Им люди мерещатся, и состояние подавленное и это оч. часто сочетается с ясностью, даже обостренной ясностью рассудка в области своей специальности, они часто бывают и остаются талантливыми в своей области…

И все-таки это совершенно ужасно. Наверное, пройдет порядочно времени, прежде чем это уложится в моей голове. До невозможности грустно.

Ну, как ни грустно, жизнь действительно идет, и другие вопросы тоже требуют обсуждения. Ты пишешь о коричневом материале на пальто. Как ты смотришь на чешский материал такого типа, как на моем пальто, только лучше качеством? Он все время был у нас в Универмаге. Сейчас я жду Тамарку, она должна за мной зайти и мы пойдем в город. Если этот материал есть, я припишу и немедленно дам телеграмму. Письма идут так быстро, что почти отпадает надобность в телеграфе. Твое письмо со штампом Москвы от 22 я получила утром 26 – 3-4 дня. И папино письмо тоже – от 16 до 20/VI шло. Материал этот на мой взгляд не плох. Его взяла здешняя модница Анька Говоркова, сшила пальто и получилось оч. неплохо. Он тоже, как и мой, в ёлочку, но плотнее и более шоколадный (мой скорее кофейный). Если он есть и тебя устроит, я немедленно куплю и вышлю тоже тотчас, – у меня ведь главная задержка посылки из-за того была, что она оч. маленькая, и ее никак не хотели принимать, требовали упаковки по форме, а ящичка такого крошечного нигде не достать.

У нас тут еще один магазин открылся, московский фирменный, как наш зеленый. В первые дни там были хорошие вещи, напр., крепдешины разные, шерсти, коверкот серый костюмный по 500 р. метр, – но было не пробиться. Теперь народу меньше, но и прилавки опустели. Все же зайдем и туда. Ну, вот и с этим вопросом фсо.

Еще, Танька, хочу я тебе высказать, что очень, очень мне грустно было узнать из папиного письма также печальные новости про Юрку. Значит, все-таки добрались до почек эти гнусные бациллы. Скажи, ведь вы, наверное, обсуждали этот вопрос, – есть ли все-таки надежда преградить им путь ко 2-й почке? Неужели безнадежно, неужели только и остается, что сидеть и ждать? Как он сам переживает это, бедный братец? По-прежнему героически молчит? Ну, скажи мне, Танька, за что на них, и на Ульчу, и на Юрку, наваливается эта злая, слепая стихия?

Про твои личные дела выскажусь кратко, но скажу одно: дай Господь, чтобы и дальше было также хорошо… Дело настолько тонкое, что не хочется уже ничего гадать, что и как оно будет, а лишь положиться на счастливую звезду путеводную: даст Бог, выведет она тебя на широкую, счастливую дорогу и в этом, самом неуловимом, мучительном и упоительном, личном пути…

Еще хочется мне тебе рассказать о наших делах. Совершили мы только что небольшое путешествие, тяжелое, но очень хорошее и отдохновительное. В субботу утром собрались, поели, взяли с собой кое-что из еды, – картошки, яиц, масло раст. и редиску, еще хлеба черного 2 буханки, из одежды – походное, сапоги, пиджаки, 2 пары брюк, – мне и Петьке, и отправились в плаванье. У знакомых добыли обласок, – это челн такой, долбленый из цельного дерева, в отличие от обыкновенной лодки. При обласке – тележка, вернее, не тележка, а колеса на оси: на них ставится лодка, и ее можно везти по земле, как телегу: (см. рис.)

Сидений в ней нет, надо устраиваться прямо на носу, но это ничего, даже оказывается удобней, чем в нормальной лодке, п. что можно лежать.

Ну, вот, значит, двинулись мы в поход. Однако, отъехав всего метров 500 от дома, постигло нас несчастье: Мишка провалился в водопроводный колодец и чуть там не утонул, мы ужасно испужались. Собралась толпа, ахали все, но никто не мог помочь. Колодец узкий, т. что туда оч. трудно залезть. Наконец, нашли лестницу и П. его вытащил, мокрого, дрожащего, перепугано повизгивающего и грязного. Ладно, поехали дальше. Везли лодку км. 3. Наконец, свернули к реке. Берег с нашей стороны ужасно крутой, скалы, обрывы, утёсы. Дорог пологих мало. Но одну нашли. Спускались по ней оч. долго, п. что она, как всегда в гористых местах, вьется. И вдруг уже почти у самой реки, – стоп кран: зона, дальше не пускают. Что делать? Назад по этой же дороге – вверх значит, это же гибель. Не долго думая, решили брать «на уру» спуск: прямо без дороги спускаться. И спустились. Правда, не без жертв: я напорола ногу на что-то, в горячке не заметила, и у коляски сломалась одна планка, – и тоже не заметили. Наконец, о счастье, – мы на берегу. Быстро разобрали тележку, сложили в лодку и пошли на тот берег. Река широкая, поднялся сильный ветер, но ничего, с Божъей помощью, нас не перевернуло. Дальше надо было нам идти вверх по течению ни много ни мало, 50 км, к речке Тугояковке, где водятся таймени. «Об уплыть» не могло быть и речи: тут вообще по-моему против течения на веслах не ходят, около города Томь оч. быстрая. Пошли бичевой. Должна сказать, что это было не только не трудно, но даже, как это ни покажется м.б. странно, – легче, чем просто идти. Но т.к. веревка у нас была коротковата, то идти приходилось почти все время в воде. Она оч. теплая, и я попутно собирала красивые камешки. Очень здорово было. Прошли мы без приключений км 7. Потом П., как всякий мужик, решил внести рационализаторское предложение: для ради сокращения пути, проскочить между островами, по протоке, минуя основное быстротечное русло. Пошли. Шли км 3. Красота неописуемая. Течения никакого. На веслах шли. Но самый факт отсутствия течения уже вселил в нас некоторое беспокойство: почему же вода стоит? И оно было не лишено оснований. В один приличный момент мы с грустью убедились, что плыть дальше некуда, т.к. протока оказалась заливом. Возвращаться? Обидно. Решили протащить по земле до реки. Но там не земля, а сплошная галька. Колеса вязнут. Ноги скользят. Ой, и мука же была! Метров 300 мы шли часа полтора. Телега раза 3 ломалась, – хорошо, что у нас были 2 гвоздя и топор, да там дощечку нашли, – Бог не без милости. Доперли все же до реки, пошли дальше. Препятствий было много, но мы их героически преодолевали. Но солнце, увы, тоже не стояло на месте. Когда мы дошли до Коларова, – село, кот., как считается, стоит на середине пути, – оно уже садилось. Обсудив сей вопрос, решили не сдаваться, идти в темноте. Но в темноте нельзя бичевой, – не видно дна, нельзя лавировать, обходить мели, кот. оч. много. И берег оказался жутким, – ноги вязли до колен, – болото. Пошли на одном кормовом весле. Дошли до след. деревни, – Казанские юрты, где живут одни татары. Там купили молока, поели немного, – а то ведь и не жрали весь день, – уже совсем темно стало. Пошли дальше. Правда, там уже течение медленное. Отошли мы версты две, – и видим, что река разделяется надвое. Куда идти? Зашли в левый рукав. Танька, если бы я только могла тебе рассказать, какая там была невероятная красотища! Река – зеркало. Ни ветерка, ни единой волны, – только от весел всплески. Береговой линии нет, – деревья спускаются к самой воде огромными серыми (ночью) шапками. Легкий туман. И далеко-далеко впереди обе линии берегов тянутся, образуя почти сплошной свод с маленьким (как кажется) проходом, – как просека. И вся природа – какая-то словно седая, сонная, зачарованная. Просто: замри, не дыши, – только раскрой глаза и гляди. Однако, когда мы бросили в воду бумажку, она почти не двигалась, – вода почти стояла. Опасаясь повторения истории с протокой, оказавшейся заливом, мы вышли из этого зачарованного места, и пошли другим рукавом. Последние 5 км мы пробивались, борясь буквально за каждый шаг, за каждый метр пути, иногда ради 2-3 м приходилось делать крюк в 15-20 м: река страшно обмелела и всюду высыпали островки, косы, мели. Солнце уже встало, когда мы обнаружили вдруг Тугояковку, – крошечную речонку тоже волшебной красоты. Вылезли, издали радостные возгласы, и пошли обозревать окрестности огорода. Нашли домик бакенщика, разбудили его, сдали ему лодку на предмет охраны, и пошли. Ну, дальнейших наших странствий я описывать не буду, тебе и так уже надоело читать, – про путешествия вообще писать невозможно, места, природу надо видеть, слышать, нюхать, осязать. В общем, тайменей мы не поймали, да по существу и не ловили, зато продирались сквозь сплошные, таежные заросли красной смородины, через папортники мне по плечо, через тальник (гнусный сибирский куст), лазали по горам, вязли в болоте, собирали цветы, образцы кот. я тебе вышлю: дивные (в засушенном виде, конечно, не то) горные желтые лилии, розовые «царские кудри» лесные фиалки (мамины любимые, но эти и в России есть), шиповник, и много всяких других. Потом пошли обратно, уже по течению. Ночевали в лодке, у костра, на острове. Домой прибыли в понедельник, усталые, как сорок тысяч братьев усталы быть не могут, и завалились спать. Я спала без просыпу с часу до 6, потом пришла Тамарка, у кот. был день рождения, и приволокла бутыль шампани. Мы ее выпили с наслаждением и на след. день (вчера) были уже в норме. И я начала это письмо. Потом, как я и писала, пошли в магазины и на рынок. В магазине я узнала, что материал на пальто есть, тот самый, о кот. я вчера писала. По 352 рубля. На пальто надо 3 метра. Я бы купила хоть сейчас, но хочу все же получить твой ответ. М.б. мне удастся достать у Аньки кусочек на образец, тогда вложу в это же письмо. Не знаю, как тебя устроит цена, а что касается материала, то я считаю, что он оч. неплох. Насчет денег – так: если у тебя есть, то высылай немедленное, и обяз. телеграфом, т.к. почтой идут оч. долго, а материала в магазине немного. У нас есть сейчас рублей 500, если у тебя не хватит на все, я смогу добавить пока что, но целиком у меня не хватит. Так что отвечай скорее.

Еще хочу тебе сказать, дорогая Танька, что слушала я сейчас по радио концерт – песни Островского. И стало мне как-то оч. хорошо с одной стороны, и оч. грустно – с другой. Пели студенческую застольную: «На веселый студенческий ужин собрались мы сегодня, друзья». Эта песня у меня всегда ассоциируется с тобой и с твоими университетскими приятелями, в том числе, м.б. в первую очередь, с Уликусом. И вообще со всем этим периодом. И опять как-то не верилось, что это было на самом деле.

А сейчас передают про погоду. У вас сейчас 21 градус тепла. А у нас – холодно. Я замерзла ночью и даже утром дрожала. Переменчив, очень переменчив тут климат.

Господи ты Боже мой, ведь сегодня 27-е! Мне надо к врачам, к глазнику и невропатологу, а я совсем забыла. Надо, значит, сейчас же бежать, через пол часа. Ну, делать нечего, письмо на этом буду кончать и ждать от тебя скорейшего телегр. и письменного ответа. А кусочек, если добуду, вышлю вдогонку.

Ну, целую тебя крепко-крепко. П. кланяется. Передавай наш пламенный привет папе, а также и наилучшие пожелания в смысле отдыха. Привет также Юрке, А.И., Лерке (как она поживает? Пропиши) и всем прочим.

Интересуюсь также Котом. Но, честное слово, я теперь просто боюсь спрашивать. (Ведь ты же знаешь, это уже не первый трагический ответ на мой вполне невинный вопрос…).

Будь же здорова и счастлива, моя дорогая! Желаю тебе счастливого пути, если ты действительно едешь в новую командировку.

Твоя люб. Майя.

27/VI.51.

г. Томск.