Письмо

Здравствуй, мой родной!

Сегодня, наконец, получила от тебя первое письмецо, и рада, что ты в хорошей форме, далёк от уныния. За это крепко-крепко целую тебя, милый. И ты тоже можешь поцеловать меня, п.ч. я упорно стараюсь есть витамины даже вопреки своему нежеланию. Сегодня купила витаминов на 50 р.: 5 апельсинов (а не лимонов) и 2 кг яблок, даже больше. Уже съела 1 яблоко и 2 апельсина, чем горжусь. Апельсины ем с удовольствием, но яблоко буквально через силу. С ужасом гляжу на полную фруктов вазу, стоящую передо мною. Если бы есть яблоки без кожи, я бы свободно съедала по 3-4 шт. в день, но говорят, что в коже все витамины и я с отвращением гложу её.

Мишуня, ты знаешь, с течением времени я все больше начинаю думать об Алёнке-Алёшке, и думы эти такие радостные и светлые, что на душе словно праздник. Так хочется, чтобы поскорее можно было бы обнять это милое, маленькое, беззащитное, прижать к груди, охранять от всех врагов, больших и маленьких. А потом, чтобы росло оно, бродило по полу, волоча за собою какого-нибудь растерзанного зайца, чтобы можно было играть с ним, сидя на коврике, целовать пушистую головку, а уложив спать, рассказывать интересные сказки… Сколько волнений, тревог, мучений у Долгих, у Люльченко, но все же твердят обе, что бОльшего счастья быть не может… А Алёнушка ведет себя тихенько-тихенько, она жалеет свою маму и её пока не тревожит, не толкает. Она только растет себе потихоньку, а мама ее подкармливает витаминами. А мне так хочется, чтобы она поскорее зашевелилась! Я бы тогда с ней стала разговаривать, наставлять её уму-разуму… Я бы ей рассказала, что у неё есть очень жестокий папа, который нас с нею совсем забросил и даже письма пишет редко, а ведь даже Алёнка легко поймет, что папа в хозяйстве вещь очень нужная. Особенно если папа способен соорудить телескоп: Аленушка ведь будет девочка очень любознательная, ты не думай, что она одними куклами будет интересоваться! Это м.б. папа ее только куклами интересовался, когда был маленький…

Завтра папа уезжает в дом отдыха, а я, наконец, отделяюсь. А то я не могла этого сделать по причине безденежья. Сегодня получила посланные тобою денежки и стала вольным человеком.

Мишуня, ты не думай, что я не скучаю без тебя. Я скучаю, но на этом даже думы фиксировать нельзя, т.ч. я лучше уж помолчу, правда? Как будто нет мужа на земле, и всё. Представим себе, что ты – поморник и уехал на зимовку на 3 года. Вот-то будет радость, если вдруг возьмешь и раньше срока приедешь! А я уж настраиваюсь на 3 года! …Подумать страшно – 3 года… И как это люди выдерживают такую разлуку?

Еще новость – поставили газ, конечно, без ванны. Обещали поставить колонку завтра, но ведь врут, черти. Говорят, на базе нет колонок, а это м.б. на месяца затянется. Мишуня, поцелуй меня тысячу раз: я сожрала еще одно яблоко! Видишь, как я забочусь о твоей дочурке!

Уже половина одиннадцатого, надо свертываться. Теперь я перехожу к интеллектуальным темам. В течение 4-х дней у нас шла сессия по работе Сталина (ты, вероятно, читал в газетах). Было 12 докладов и 16 выступлений. Гвоздём, центром, изюминкой всей сессии оказался потрясающий доклад Карнауховой. Ты не можешь себе представить того чувства восхищения и гордости за неё, с каким я слушала этот доклад! Представь себе, что после объемистых академиков и маститых представителей дирекции выходит на кафедру сухонькая немолодая женщина со светлой косой вокруг головы, с умной улыбкой, но такая, кажется, усталая, не сильная. Она начинает говорить негромким голосом, немного «окая», народ слышит плохо, шумит – «громче», а она не повышает голоса, говорит размеренно, спокойно. И сразу, первыми своими словами она берет в плен всю аудиторию, весь этот громадный актовый зал, вместе с балконом битком набитый людьми. Она не говорит о «высоком, гениальном, монументальном», об «эпохе», «эре» и т.д. Кратко говорит о громадном значении вопроса для всей нашей практики, о том, что указания Сталина явились для нас чем-то совершенно новым, что им даны лишь общие, главные указания, а задача экономистов разобраться во всех глубинах вопроса, что литературы (даже газетной) по этому вопросу еще почти нет, а центральная партийная печать пока молчит, и что все это осложнило её задачу, но в то же время сделало её крайне интересной. А теперь, говорит, давайте попробуем разобраться в сути вопроса. И начала…

Доклад длился полных 2 часа (средний доклад был 1 ч. – час двадцать), но народ сидел не шелохнувшись, не раскрывая рта даже для шепота, слушали мы её так, как разве когда-то оракула древние слушали и только в самых красивых местах я оглядывалась на Лосеву и мы обменивались восхищенными улыбками, да покачивали головою: «Ну и сила!» Понимаешь, в её двухчасовом докладе совершенно не было воды. Тот, кто знает экономическую науку и не слышал ее доклада, мне кажется, просто не поверит в это, а это святая правда. В течение двух часов она медленно, постепенно поднимала один за другим бесчисленные вопросы своей сложной темы, связанные строго логикой, и каждый раз, когда она формулировала новый вопрос, опять спорный, о который все мы уже изрядно поломали зубы, аудитория затихала в новом напряженном внимании, а когда она всесторонне обосновав, давала свое решение, то мы лишь вздыхали счастливо, да улыбались гордо. Ты не можешь себе представить, как это радостно – видеть такую большую, светлую, красивую победу женщины, «короткого женского ума» над всеми учеными мужами, которым она показала, что значит двигать науку вперед. Когда она делала доклад, у меня было такое чувство, как будто по целине проходит мощный плуг и медленно, но добротно поднимает один за другим глубокие слои земли, поднимет – и отвалит в сторону, и следующий захватывает так же добротно, на ту же полную, без скидок, глубину. Я потом говорила с Лосевой, она говорит, что и у неё было такое же чувство. Да и не у нас одних. Когда Карнаухова кончила доклад, то раздались такие аплодисменты, каких наш бедный зал давно, наверное, не слышал. Не сговариваясь, люди аплодировали без конца, уже она ушла с кафедры, уже давно председатель стоял, держа колокольчик в руках, а аплодисменты все не утихали и не утихали. Весь зал улыбался, глядя на неё в президиуме, и она тоже улыбалась смущенно и радостно, и весь президиум с улыбкой обернулся к ней, а мы все хлопали и хлопали. Это была настоящая овация… Да, ради такой «старости» стоит жить, стоит всю жизнь учиться и работать, не покладая рук. И главное – женщина, мать, бабушка! Ах, Евразия, Евразия, до чего же ты хороша! Все наши мужики признали себя побежденными, единогласное мнение, что ее доклад был лучшим из лучших, на голову выше всех остальных. После неё слушать пустые высокопарные слова и доклады, ограничивающиеся пересказом Сталина, было невыносимо. Забавно то, что участники сессии буквально влюбились в Карнаухову, во всяком случае, совершенно потеряли критический подход к ней: в прениях два человека пытались критиковать её по отдельным частным вопросам, причем один, Смолин, по моему мнению, правильно, но им буквально не дали говорить. Скажет слово – шум, крики, гул, председатель звонит, успокаивает. Пытается продолжить обвинение – опять кричат, и я тоже, увы, кричала, п.ч. Степанян (философ) просто нагло выступал и обвинял её в том, в чем она ни сном, ни духом не виновата. Я думаю, что это был именно тот редчайший случай, когда критика доставляет человеку удовольствие, п.ч. Карнаухова не могла не получить удовольствия, видя реакцию зала на выступление Степаняна. Вообще же прения были интересные, и, конечно, самые острые споры возникли именно вокруг доклада Карнауховой, по нашим колхозным вопросам. А ты еще говоришь, что я выбрала плохую специальность. Хо-хо! Теперь я мечтаю поскорее изучить стенограмму её выступления, п.ч. его надо именно изучать с пером и бумагой в руках. Но все труды сессии скоро будут изданы, т.ч. и ты тоже вместе со мною сможешь изучать эту прелесть.

Ну, теперь сессия закончена, и я приступаю к текущей работе. Работа эта замечательно интересная, а какая – это я тебе напишу в следующем письме, п.ч. пора спатки. Увы, Мишуня, из этого письма ты можешь убедиться, что твоя жена все еще склонна к «неистовым» увлечениям, которые она сама столь не уважает. Увы, и ах! Крепко целую тебя, родной и обнимаю. Не грусти без меня. Твоя Таня.