Письмо

18.Х.81.

Сегодня у нас дождь, мы собрались было ехать в какой-то маленький городок, чтобы посмотреть в Музее чудом сохранившийся скелет, или тому подобное, какого-то «Ritter», потому что теперь каникулы и дети требуют сенсаций. Дождь всё испортил. Я принялась за прочтение газет, и перед тем, как пойти на почту, чтобы отправить Айне привет ко дню рождения, пишу тебе.

Как у тебя? Уже, наверное, совсем холодная осень? А я приехала в Городок, помню, 27 октября. Октябрь удивительный месяц. То и дело волнами наступают обобщающие мысли в свободные от дел минуты, и ищешь смысл, и ищешь где же он, тобою собранный урожай. Петер в этом деле особенный мастер, и мне приходится иногда трудно, ведь он, как Лаврентьев, родился 19 ноября, только 40 лет позже великого Мэтра.

Прочитала я тут пьесы Рольфа Хоххута ( я писала тебе уже), и стало мне «тускло» при взгляде на то, что пишется тут и что снимается в кино. Ты знаешь, наверно очень важно иметь у какой-то части, и части, определяющей прогресс, чувство исторической ответственности. Оно, это чувство, ведь вырастает из малюсеньких зёрнышек, и у каждого по-разному, но оно обязательно, чтобы жить и продвигаться, чтоб превозмочь вину делами. Прочитав латышскую прессу, я поняла, что бьют в Латвии в колокола об этом утраченном чувстве. И я помню, как ты, правда скупо, сказала о том, как пишется история Городка. Дай бог тебе силы и всё нужное, чтобы ты смогла сделать эту работу так, как нужно.

Как там Городок в октябре? Есть ещё грибы? А деревья, наверное, уже голые? Как ты справляешься с домом? Знаю, что тебе помогут, и жаль, что не могу прилететь и тоже побывать у тебя. Только мысленно. Но зато часто-частенько.

До свидания, Наташа! Привет тебе от нас. Желаем тебе доброй-доброй осени, чтоб помогала превозмочь грустные дни!

Обнимаем, целуем мы все тебя, милый барон!

А Хоххут ‒ моралист на основе фактических данных, которые он вплетает в пьесу.