Письмо

Уфа. 16/IV-53 г.

Милые, дорогие мои!

Не забыли ли Вы, что такое «Радуница»? Это такой день, когда солнышко смеется, потому что люди на могилках вспоминают родителей (вторник), принося куличи и яйца. Я в первый раз осознала прелесть Радуницы, получив Вашу посылку 14 апреля, хотя она пролежала два дня на почте. Процесс получения ее был тоже особенный. Взвалив ее на горб в рукзак, я пошла по Сталина вниз и по дороге встретила […] молодого человека, показавшегося мне пьяным, потому что был красен, как рак. Но он шел из бани и оказался завучем Кооптехникума, желавшим возобновить уроки, а тут же подошел молодой врач, мой ученик, и помог мне нести посылку до дому. Он же и распаковал мне посылку, и мы вместе испытали восторг от Наташиной карточки, причем она мне напомнила папу: «У Аркадия один глаз спит», говорили его сестры. Это так вызывающе лукаво кокетливо и самоуверенно, что благослови ее Господь, чтоб она победно дошагала до конца жизни, так же смело, как шла за своим папой по тропкам среди немецких орудий. Великая судьба пока нас хранит: упасть с железнодорожного пролета и ушибить маленький палец, о чем мне говорила жена Брегвадзе, или подержать толчок машины Виллис, шедшей со скоростью 80 км в час и ушибить только стопу (причем она совершенно в порядке) – все это подтверждает мою веру fatum, перед которым склонял свою голову чудный дедушка и крестный твой Виктор Карлович. Как он желал крестника, и два раза бабушка ему не уступала, т.к. муж и жена не имели права быть крестными. Наконец, тебе досталась чудная тетя Жюли и дедушка, а сам ты должен был быть Наташей, которой мы так и не дождались. Какое это было чудное существо – ангел во плоти, тетя Наташа! Она вроде Зины работала и была полна самоотречения. Вот я и вдалась в сентиментальность! Теперь стану строгой мамой и не могу не упрекнуть: «Говорила тебе я, ты не ешь грибов Илья»… Не послушался и накушался. Разве можно было ездить зимой в Ленинград при твоей болезни. Ради Бога, лечись как следует, пока я не села Вам на шею с моими годами – скоро 77. Как быстро они подкрались: недавно еще была телеграмма Ваша ошибочно поздравительная с «семнадцатилетием». Я рискнула провести еще зиму в своих условиях, которые ты знаешь, и выжила – значит живучая. Пенсию отдаю за квартиру, остальное прирабатываю уроками – где за кормежку, а где по дешевке, но совершенно не утомляюсь домашней работой и спешкой к определенному часу, что главным образом съедает душу. Откиньте заботу обо мне, как об одинокой – друзей у меня, что в лукошке и если я не злоупотребляю гостеприимством, то это только оттого, что я по-прежнему упиваюсь французским языком, делая перевод Руставели. За неимением лишних денег, я переписываю каллиграфически, и на это уходит много времени. Думаю закончить летом и представить, как свою научную работу в области языка. Потерпев неудачу (или, вернее, убыток) с немецким, я думала послать т. Сталину к дню рождения, но судьба судила иначе. Считаю удачей и то, что я получила 24 тысячи, общалась с образованными людьми, пожила 7 месяцев у чудной Иры и милейших Анатолия Павловича и Елены Павловны, имела возможность повидаться с Наташей и Мунцами, отдохнула от будней и, наконец, завоевала сочувствие и уважение нашей профессуры и общественности, вплоть до новооснованной Академии Наук, где иногда делаю научные переводы. Случись, что мне трудно будет ходить по той или иной причине, у меня много занятий и перспектив «в своем собственном соку». Несмотря на строгость, я не только имею право входа в институт, но произвожу там свои работы, считая, что они там в большей сохранности. Мой коллектив – изумительный. Ближайшие мои друзья – Головины. Отец – главврач Психиатрической лечебницы, сын и его жена – врачи, а жена – моя ученица и друг – зав. лабораторией больницы Комитета Министров напротив Наркомата на Пушкинской, что на углу Советской. Очень хорошо стала относиться ко мне зав. нашей библиотекой Евг. Мих. Лысенко, жена Андрея Ивановича Ванькова, твоего сослуживца по Бат. проэкту. Она очень интересуется […] и, вероятно, в отпуск поедет в Александрию. Кроме того, молодая врач Невская на днях едет в Москву, и я хочу попробовать свести ее с Наташей. Через улицу против меня живет та милая Екатерина Ивановна, к которой я тебя водила на Крупскую. Я помогаю ее внуку в немецком языке, и у них у меня всегда «готов и стол и дом». Дочка ее врач, замужем за инженером Толстым. Это она заходила от меня к Ксении Алексеевна. Пишу все это на случай, если бы что-нибудь приключилось. У нас люди мрут, как мухи. С другой стороны, наш хирург, проф. Шипов – большая умница, говорит, что тебе был бы полезен кумыс в Шафранове.

Справляется о тебе Байманух. Ему хочется переехать на юг. Я помогаю его жене по немецкому языку. С Гавриловичами ты переписываешься сам. К ним теперь ходит автобус, но я соберусь только, когда дни будут длиннее. Да и утра – только поэтому я могла взяться за перо. Сижу при открытой форточке и пишу Вам. Хозяйка 9-й год ежедневно (за исключением того, когда я 7 месяцев жила в Грузии, давая 4 метра дров) выживает меня, но я держусь из-за сада и до поздней осени ничего не предприму, да и нет помещения. Мне далековато, последние три квартала иду очень медленно, да и улицы испорчены газопроводами. Очень счастлива Зинушиной припиской. Благодарю за чудесные куличи. Как это она, больная, все-таки состряпала. А яички! Они умилительны. Мой врач со мной похристосовался, потому что у него мама. А бабушка в общежитии престарелых артистов в Ленинграде. Как бы мне хотелось повидать его! Veder Napoli e poi morrir. Итальянская пословица. Видеть Неаполь, а затем умереть.

Пора кончать. Сердечно благодарю за все. Не грустите! Буду писать, так как Вы одиноки. Иду хвастаться Наташиной карточкой. Пишите открытки о здоровье. Мама.