Письмо

Дорогие мои!

Очень счастлива тем, что Вы меня вспомнили. (Не пугайтесь дрожащего почерка. Я совсем молодцом, но не стараюсь.) Я очень чту этот день, отмечаемый моей мамой, когда я еще не знала папу и училась в Лицее. Мы любили его праздновать, но он омрачился тем, что в этот день умерла потом его мама, к которой он поехал, но не застал. Я же, ничего не зная, написала ему из Асхабада, что мы ездили кавалькадой в неустрашимую крепость Кушку, построенную из сырцового кирпича. Я сидела в коляске Нины Дурмизановны чрезвычайно степенно, когда Комарова гарцевала, и, о, ужас по тому времени – в амазонке был разрез и виднелись черные трико. Меня это смешливо настроило, и отразилось в письме к папе, чего он потом не мог мне простить. Вскоре после этого Н.Д. уехала, и мы больше не виделись. У нее умер муж, мы уехали в Варшаву, […] нашего благополучия. День рождения Володи Мунц оживил в этот день, и я послала ему телеграмму. У Вас тоже что-то памятное в этот день. Пусть это будет наш общий день. Боюсь, что стараясь не упустить из виду 20-летие Вашей свадьбы, я приехав в Уфу 14-го, не удосужилась телеграфировать Вам 18-го. Успокойте меня на этот счет, если я все-таки это сделала. В Уфе я упала с неба на землю, хоть и приехала не на аэроплане. Моя мегера ничего не сделала для моей встречи, кроме пакостей, хотя я предупредила о приезде телеграммой. В нетопленной комнате был пар, кровать была в сарае. Мне пришлось идти ночевать к Толстым. Поставленные мною 4 литра считаю истраченными, потому что «была холодная зима» и теперь перестала топить, но я все терплю, потому что у меня непочатый узел бумаг, которые надо разобрать и которые я, как переводчица Руставели могу применить, если Бог даст жизни. Как жаль, что Зина с машинкой далеко, не то она заработала бы от меня за переписку. Никто не признает неотпечатанного, а только всех машинисток все меньше и меньше. Так я сижу и жду у моря погоды!

Приехала сюда во время. Оформилась для получения медали: «За трудовую доблесть». Научные работники мне очень обрадовались, а на улицах меня приметили и спрашивают, где я пропадала. Я страшно сократилась, т.к. потеряла уроки, но имею время для размышлений и даже делаю попытку с […] средствами переводить Руставели на французский язык, что втягивает меня по меньшей мере в 10 месячную работу, не считая расходов на печатание. Сделала первые две главы и пошлю на рассмотрение. Мне предстоит подучиться румынскому языку для Грузии, где меня хотят устроить; но я не могу уехать отсюда в таком безалаберном виде, т.к. у меня нет мужской силы, а они никого не впускают. Сейчас и невозможно – мы тонем в горах снега, и брать отпуск я сейчас не могу, приберегая его на случай вызова в Тбилиси. Может быть, в случае вызова, имеющего последствием получение денег, я вызову Алешу, мы все обсудим и вылетим в Тбилиси.

Самое большое удовлетворение испытываю, создавая туалеты из бабушкина и даже пробабушкина наследства, чтобы не ударить лицом в грязь, а летнее можно […] создать в Тбилиси. Кстати, я даю заработать друзьям и госторговля от меня поживиться не может.

Вы мне так и не написали в Тбилиси. От Наташи я в восторге. Чудное дитя. Надо как-нибудь интересно направить ее жизнь. Все зависит от того, как будет принят мой Руставели. Карташева и обе Зинины глав машинистки […] и […] шлют привет. Целую крепко в ожидании письма.

Мама.

21/III 1950 Уфа