Письмо

5 мая 1949. Уфа.

Милые, дорогие мои!

Эта измятая бумага пусть свидетельствует Вам, что я таскала ее взад и вперед – со службы домой, чтобы написать Вам и высказать свой восторг от всех событий, связанных с Вами, мои хорошие. Много времени я убила на похвальбу своей внучкой. Добилась того, что мне подарили вырезку из Иллюстрированной Газеты с Наташиной карточкой. Это – чудо, что ее вырезали и подарили мне. Она тоже помята, побывав во многих местах, в том числе у Наталии Константиновны. У нее собрались Наташины девочки, и она им читала письмо. Одна из них еще до этого узнала меня в […] и достала билет без очереди. Я спросила ее […], надеясь на свою память, но у меня события так головокружительно сменяют друг друга, что оно безвозвратно вылетело. Искала ее (Наташину) соседку – татарочку Риммочку с Буденного в типографии, где она служила, но она уже замужем на Дальнем Востоке. Поделилась радостью с двумя старшими машинистками Зины: одна – небольшая – из […], работает у нас, а крупная – из Дубителя – в Бактериологическом Институте. Все поздравляют и в один голос хвалят Зину, в том числе и я. Пусть у Наташи не рядовые – художественные, физкультурные и т.п. способности – идут от целого древа бабок и теток (а в этом отношении преобладал женский элемент, которому мужи придавали уравновешенность) с обеих сторон, зато воспитание, выдержка, любовь к неустанному труду, аккуратности привита Зинулей и только ею. Все эти способности спали и в самой Зине. Вы помните, как я хотела, чтоб она продолжала учиться игре на рояле. Но Вы, старшие дети мои, ничего не потеряли, так как Ваша жизнь продолжается в ней, и какая? Новая, интересная. Будем надеяться, что ей удастся нагнать пропущенное и получить золотую медаль. Относительно выбора профессии, мне языки не улыбаются. В них нельзя достичь высот, нет широкого размаха, не имея подготовки с детства. Мне больше всего улыбается архитектура – в ней и строительство и взлет. Я припоминанию, сколько фантазии было у нашей девочки, когда мы с ней строили замки у Ивана Ефимовича на задворках. Это были счастливые моменты моей жизни. В удачное время протекало детство Наташи: изобилие хороших разумных игрушек и книг. Ко всему надо было приложить фантазию, отделка была прекрасная. Теперь игрушечный отдел очень беден. Не знаю, что подарила бы такой девушке. Кстати, забрали ли Вы у Лели Наташин портрет, где она летит? Его можно было бы взять темой для картины – до того естественен взлет этого толстенького тельца. Как хорошо, что Вы ее так часто тащили в поле! А я, бедняжка, так и не гуляла в жизни: у меня такой короткий шаг, что меня считают умирающей и спрашивают: «как Ваше здоровье?» По-прежнему засыпаю в разное время дня, но в остальное время оставляю по себе какой-то след.

Получаю 480 рублей, остальные прирабатываю случайно. По-прежнему не могу питаться дома и ухожу в 8, а возвращаюсь около 9 – 10. (Теперь уже разрешено до 10.) На службе у меня теперь темный угол, но я его так очаровательно обставила словарями и темно-красной бумагой на столе, что зав. библиотекой назвала его «будуаром», но выжить меня не может, хотя и числясь «лаборанткой» кафедры Ин. Яз., слава Богу, не регистрируясь, прошла в дом Ученых, а в характеристике, посланной в Москву, директор по науч. части самолично вставил: «и перевела Руставели на нем. яз. в сотрудничестве с Грузинской академией наук». Оттуда ничего не слышно, кроме приглашения мне встретиться у них с Наташей. Пусть Наташа сдает госэкзамен в июне, а в июле или августе мы можем съехаться с ней у Иры и поехать с ней в деревню. Кстати, Наташа «поболеет» там с футболом, а в деревне покушаем яблоки на […].

Я берегу деньги для поездки и помогу Наташе. Прошу на этот раз забыть про Москву и Ленинград: они не убегут, а бабушке уже будет 73 года, и такими […] мы больше не встретимся. Кроме того, в лице моих милых Грузин она приобретет более, чем вторую родную семью, сплоченную, интеллигентную, без всяких наследственных неврастений, увидит молодежь здоровую, жизнь, близкую к природе. Пусть берет палитру и рисует там и творит. Пусть послужит рекламой тому имени, которое поневоле оставила за собой ее бабушка, памятуя, что оно когда-нибудь будет ее – Наташино. Детская мордочка в журнале, который я прилагаю, развеяла мои опасения, не слишком ли женщина (19 лет) моя девчурка. Но нет – мне не поздно сойтись с моей комсомолкой, как я сошлась со своими студентами – комсомолами и партийцами. 7-го мая иду на вечер ВЛКСМ, узнаю, о чем там доложат. С нетерпением жду фильма. Комс. Правду от 31-го и Пионерскую видела. Все нашла. Одним словом, не «Все в прошлом», а «Кусочек будущего». Молодец, мой маленький Зощенко.

Целую крепко Вас троих, благодарю за все, что Вы сделали для бабушки. Слава Богу, что Вы все здоровы. Может быть, наступит и для Вас лучшее время.

Ваша душой молодая, но старая Мама.

Получили ли телеграмму […] словами: дальних дорогих?.. Такую же послала […] и получила ответ: Целуем близкую дорогую. А Ваша телеграмма и в этот раз была искажена: …далекую дорогую внучку. Алеша. Зина.