Письмо

1951, XI.

Здравствуй, Таня!

Думал тебе «на свободе» написать несколько слов, но неожиданно выяснилось, что Марк Львович уезжает через час. Постараюсь отвлечься от симфонии начавшегося рабочего дня цеха. Это было написать наиболее легко. Ты почему-то молчишь. Я думаю, что причину надо искать, прежде всего, в себе: уж очень оптимистичен и радостен был мой ответ. А тебе быть может было грустно… Сейчас вот становится грустновато и мне. Кончилось лето, а с ним и часть преображения, радость безмерная лесных прогулок, купаний, смеха с друзьями. Всё настойчивее напрашивается вопрос – что же дальше? Как продлить это ни с чем несравнимое ощущение жизни без всяких «сложностей». Нет, это сейчас не продлить. Надо работать!

Вот, вместо нужных слов поддался определенным настроениям. Правда, какой-то кризис неизбежен (как и 1945 г. после окончания войны).

Как ты живешь сейчас, не имею ни малейшего представления. Изменилась ли, вышла ли «более закаленной» из водоворота, вращаешься ли в нем и сейчас, я не знаю. Очень, очень много мы не знаем друг о друге. И не только о друге, но и о себе.

Дай на минуту забыть об осени, стоящей на улице. Хотелось бы увидеть тебя. Неплохо бы, если ты к этому времени научилась бы печь пироги – они звучат очень неплохо (судя по последней минуте расставания – ты стояла, облокотившись на плиту – вы не отличаетесь особым искусством в этой области).

(Есть ли в каждой шутке доля правды?)

Сейчас пришел взволнованный ст. мастер и жалуется, что у него стоит участок из-за отсутствия земли. Сбил мои мысли.

Не было бы так беспросветно с моим отпуском, можно было бы еще раз посмотреть друг другу в глаза – ведь мы же друзья! Осталось еще несколько минут, чтобы попрощаться, обратиться с просьбой о передаче привета Кате и Майе и…

Земля, вернее, ее отсутствие (формовицам), окончательно лишила меня спокойствия – бегу. («На работе мы должны забывать о личных вопросах», – сказал он, заканчивая сверхличное письмо к милой Танечке.

До свидания. Жду ответа. Миша.