Письмо

№ 67. Воскресенье, 17/XI.

Здравствуй, Миша.

До чего на душе у меня сумно, знал бы ты, а ведь из-за тебя. Вот уж третий день я мучаюсь, ожидая твоего ответа на мое покаянное письмо. Если ты не пошлешь телеграммы с прощением (чтобы ты не простил при таком полном и отчаянном раскаянии я и не мыслю), то ты будешь камнем. Если бы ты знал, Мишка, как мне даются эти дни. Каждое новое вспомненное слово этого ужасного письма огненными буквами встает в сердце и я снова и снова краснею от стыда, и не нахожу себе места, и прошу тебя порвать его, забыть, простить и не вспоминать. Я так прошу тебя, Миша, прости меня! Честное слово я уже искупила свой гнусный поступок. И если ты не соизволишь дать мне телеграмму, то мне еще страдать, по крайней мере, 3-4 дня. Я как-то не могу ни о чем думать, пока не знаю твоего отношения ко мне в свете последних событий и мне страшно думать об этом. Неужели сейчас, когда… Нет, ты не можешь не простить мне, не можешь, не должен, Миша.

Слушаю радио. Очень хороший передавали концерт по заявкам, а сейчас передают постановку «Суворовцы». Там Володя Бойцов совершил тоже скверный поступок – подрался и убежал от патруля. А потом он очень раскаялся. Ты меня простишь?

Чтобы тебе написать хорошее-хорошее? К нам сегодня тетя Мура приезжает из Киева – папина сестра. Я очень ее люблю. Она гостила у нас два года назад и как раз при ней я тогда заболела зубами, и меня в больницу положили. Если бы ты знал, как она ухаживала за мной, как ночей со мною не спала, стараясь хоть чем-нибудь мои страдания успокоить. Все измучатся, уснут, а она каждые полчаса-час приходит из столовой, где спала и то воды горячей согреет для полоскания и грелки, то камфарой мне щеку растирает, то просто сидит со мною, такая полная, теплая, заботливая. Никогда со времени маминой смерти мне не приходилось испытать такой женской теплоты и ласки, как тогда. И она сама вложила столько сердца в эти хлопоты, что тоже как-то особенно привязалась ко мне. Так что я ужасно рада: кажется мне, что с ее приездом спокойнее и проще станет на душе. Между прочим, ты, наверное, понял мои слова насчет родственников: они целиком относились к моим родственникам и то, конечно, не к папе с Майкой, а к бесчисленной плеяде неумных, любопытных и удивительно пошлых родственников Александры Ивановны. Так что хоть в этом одном пункте я совершенно не виновата.

А у меня печка горячая, я ее сегодня протопила. Еще я помылась. Теперь надо сходить за покупками, потом перевести статью из «Дейли Уокер», а еще потом подготовиться к занятию кружка. А у тебя какой кружок? Тоже комсомольский, или партийный? Я еще ни одного занятия не проводила и очень боюсь. Интересно, как пойдет дело.

Ты бы мне писал почаще, а? а? а?

(см. рис.) Это солнышко. Оно светит и греет, но свет у него зыбкий-зыбкий…

Ты ведь уже получил мое письмо – уже три дня прошло, а не отвечаешь.

(см. рис.) Это я. А кругом – море слёз.

Ну, ладно. Надо идти, времени осталось очень мало. Прощай, пока, Ми.

Не сердись на меня.

Таня.