Письмо

25.06.51. № 39.

«Как нынче сбирается

Вещий Олег отмстить

Неразумным хазарам…»

Пушкин.

Сестра!

Настоящим сообщаю тебе, что и я, подобно вещему Олегу, собираюсь покинуть свой очаг, дабы вновь отправиться бродить по белу свету. Правда, в отличие от Олега я не ставлю перед собою сколь-нибудь мстительных целей, но сие вопрос второстепенный. Знаю, что у тебя уже просятся с языка вопросы: куда? Когда? С кем? Отвечаю: в начале июля, возможно в десятых числах, на север от Москвы, скорее всего в Калинин или Ярославль (в смысле в колхозы этих областей). На верхнюю Волгу… С кем? Конечно, с начальником, а также с очаровательной старушкой Лидией Васильевной Сниткиной, известной всему институту как феномен безответственности, лодырничания, глупости и безвкусицы. Это член нашей статгруппы, которого старшие перебрасывают как футбольный мяч, однако, Л.В. переносит эти моральные пинки и удары весьма спокойно и безразлично. Сейчас ее подкинули нам. Бог с ней, лучше что-нибудь, чем ничего. Лучше полстатистика и даже четверть статистика, нежели полное отсутствие оного. К сожалению, Л.В. не чужда благородной любви к сплетне. М.пр. (тьфу-тьфу и паки тьфу) в Институте абсолютно заглох интерес к нашим отношениям с Гр. Атмосфера идеально-спокойна. За все время с приезда я не слышала ни одной шпильки и не видела ни одной лукавой улыбки, а след. ни разу и не краснела как кумач, как бывало раньше. По внешности к нашему поведению тоже придраться нельзя, отношения дружеские, но вполне в норме, я веду себя сдержанно и уважительно, он тоже отнюдь не распускается. Пожалуй, дело вообще обойдется без скандала, п.ч. даже к тому, что действительно есть странного и в наших внешних отношениях (известное равенство и слишком большая дружба) – народ уже привык и перестал регулярно удивляться. Боюсь, как бы поездка со Сниткиной не нарушила мирное течение нашей жизни. Ну, посмотрим.

Итак, до отъезда 15-20 дней. За это время надо в общих чертах разработать привезенный материал и написать докладную. Как заявил мне мой возлюбленный «теперь свет окончательно сошелся на мне клином», т.к. вся эта работа ложится на меня. Я очень довольна и буквально не по дням, а по часам чувствую, как набираюсь сил, меньше и меньше начинаю бояться самостоятельной работы. С уверенностью могу сказать, что уже через год-полтора с грустью, конечно, но все же брошу дорогую Гришкину руку. Ты ведь знаешь по себе, какая это увлекательная вещь – исследовательская работа. У неё своя логика, она ставит перед тобою все новые вопросы, зовет вперед, а то и в сторону, извилистыми идет путями, и чем крепче стоит человек на ногах, тем скорее рука, направляющая и помогающая, станет для него сдерживающим началом. Пока я, конечно, еще очень далека от возможности самостоятельной работы, просто потому, что слишком мало знаю сельское хозяйство. Кроме того, Григорий необычайно точно чувствует пределы моих возможностей и, как и прежде, все время держит меня на самом этом пределе, постоянно повышающемся. Вот и сейчас отдает мне эту докладную почти на откуп, ограничиваясь сравнительно общими руководящими указаниями. Ему, конечно, и самому это любо: может без зазрения совести заниматься своей обожаемой Германией. Все-таки, негодяй он: ведь почти год я уже работаю, и ей Богу, все же Германия у него берет не меньше 2/3 времени, а на плановую работу – от 1/4 до 1/3. Подлый человек! Подлый… – какое слово ужасное, правда? Ну, ладно, это все философия. Короче, опять буду работать и дни, и вечера, и утра. А потом – командировка, в которой тоже не положено думать о таких вещах, как ограниченность рабочего дня. Опять мучит учеба: вся группа на днях сдает философию, а у меня абсолютно ничего не начато. На старости лет я попала в отстающие. Очень нехорошо на душе. Сказала Г. Отвечает: сдашь. Я говорю: «Это легче всего сказать». – «Сдашь». Конечно, ему плевать.

Ну, лобызаю. Пиши на Москву. Таня.