Письмо

№ 36. 15? Июнь 1951 г.

Милая Маюша!

Твои два унылых письма о глазной болезни очень расстроили и меня, и папу. Очень хочется хоть чем-нибудь помочь бедной далекой скучающей сестричке. А тем паче голодающей. Сейчас схожу в аптеку, куплю тебе бехтеревки и пошлю в том же конверте (ежели она есть). А второй вопрос – о голоде. В самых первых числах июля из Киева во Владивосток проедет через Москву Митя. Быстренько пиши, что вам прислать съедобного и несъедобного и организуем эту посылку. Я думаю, что тебе и Митю повидать было бы очень-очень приятно. Писать больше не могу, п.ч. сама нахожусь на последней стадии депрессии. Нынче воскресенье, предки уехали на весь день на дачу, оставив меня караулить квартиру. Григорий обещал приехать, но не приехал и даже не позвонил. Первую половину дня я убирала и напевала песни, вторую – плакала. Не могу передать до чего мне обидно и горько, я так ждала этого дня, как какого-то нереального счастья. Быть с ним вдвоем в большой пустой квартире, смеяться и шалить сколь вздумается, показать ему каждую мелочь в своей комнате, показать свой фотографический альбом и всех тех, о ком он столько слышал от меня. Тебя, папу, Уликуса, Вовку, Мишку, шакалов, мало ли кого. Просто быть с ним долго-долго, так, чтобы хоть раз в жизни хоть чуточку утолить жажду видеть его. А он не соизволил использовать эту возможность. Еще бы, разве может он отказаться от светлого времяпровождения в кругу любимой семьи в обществе чад и домочадцев. Я ненавижу его, просто ненавижу. Как мог он блаженствовать на лоне природы, зная, что я жду его, что не отхожу от телефона, что при каждом звонке все нервы натягиваются, как струны, и отвечаю звонящим по телефону дрожащим, срывающимся голосом. А потом апатия, укрепление в мысли, что он не придет, потом слезы. Думаю о способах мести, о том, как отплатить ему за эти слезы, не разговаривать на личные темы, категорически отказаться от встреч вне Института. И думаю: зачем это, когда я люблю его не меньше, чем вчера, чем утром сегодня и при мысли о разрыве мне страшно становится. Я же знаю, что если он не приехал, значит, не мог. Конечно, если бы любил сильнее, смог бы, но ведь заставить полюбить сильнее истерикой и сценами нельзя… Чувствую себя совершенно опустошенной. Брожу по дому, шаркая ногами, вижу в зеркалах заплаканное усталое лицо. Не знаю, что я скажу ему завтра, но одно я знаю: об этих слезах и этой опустошенности он не узнает. Только когда увижу его почувствую, что нужно делать: улыбнуться весело, как ни в чем не бывало, попенять ли слегка, извиниться ли, что не была вчера дома, п.ч. в последнюю минуту уехала загород, быть ли сдержанной и холодной или просто высказать ту обиду и горечь, что накопилось в душе. Почему же он, все-таки, не приехал? Ах, Гришенька-Гриша… Ну, что же, это все же справедливо: надо расплачиваться как-то за счастье, иначе оно было бы просто бесстыдным.

Маюша, милая, ну чем же помочь тебе с глазами? В последнюю минуту мы с папой вдруг решили, что в кр. случае посылку можно послать и по почте без Мити, но с Митей удобнее (напр., постное масло). Немедленно телеграфь, сможете ли встретить Митю. Он чудесный, толстый и милый. Майка, как же мне плохо сейчас! Целую тебя. Привет Петру. Таня.

P.S.Медведица, она же гадкий зверь, шлет привет Настурции. Медведица по-прежнему дика, хищна, не терпит ласки и все терзает. Но брюхо ее по-прежнему дивно и на имя «Мишечки» она реагирует мгновенно.

Боюсь, что мы уже не успеем получить твой письменный ответ до поезда Мити. Поэтому телеграфируй, сможешь ли встретить и что вам наиболее необходимо, учитывая, что сахар, топленое масло, подсолн. масло, крупы и что-нибудь вкусное мы пришлем сами, а вот что кроме этого? М.б. твердой колбасы, сыра, словом, не знаю. Телеграфируй.

Бехтеревки пока нет, но все же, я тебе её пришлю.