Письмо

10.06.1951, июнь. № 35.

Милая Маюша!

Вот я и в Москве. Скучная, серая, нерадостная Москва. Только папа в ней из дорогих людей, ты – в Томске, Лерка – под Москвой в санатории работает, Зойка таки-да уехала в лагерь (без меня, т.ч. не знаю никаких подробностей). И снова началась все та же зимняя пытка с Гришей. Эти ненавистные короткие деловые встречи на глазах у десятка с интересом прислушивающихся людей. Но на новой ступени отношений, при сложившейся уже громадной близости, когда все мысли, все чувства спокойно и естественно устремлены к одному человеку, которому напрочно отдано сердце, – в этих условиях положение просто мучительно. Не знаю, какой можно найти выход? И еще не знаю, так же ли тяжело дается ему эта фактически разлука. Откуда я знаю, если я еще с приезда не была с ним наедине ни минуты. Первый день я была спокойна, видела – и то хорошо. Второй день – средне, а сегодня, когда он стал уходить, чтоб уехать на дачу, где Галка, я чуть не заплакала. Почему Галке все сутки отданы, почему я не могу быть с ним хотя бы час, два, ну три часа в день. Мне же столько надо сказать ему! Целую неделю я жила в Киргизии без него – об этом же надо рассказать Грише? Конечно, надо, п.ч. все что узнано и пережито, но с ним не переговорено, это мертвый, ненужный груз на душе. Потом у меня есть к нему интимный разговор не из приятных, но нужный: после его отъезда я беседовала по душам с агрономом МТС, который за мною ухаживал и говорил красивые слова. Гриша страшно ревновал меня к нему не только до глупости, но и до грубости, т.е. упрекал меня в совершенно невероятных вещах. Однажды Охрименко пришел ко мне «в гости», но тут-то он с ним и встретился нос к носу. Было часов 5 вечера, а в 7 Григорий ожидал машину из Фрунзе, чтобы на другой день ехать в Москву. Ты понимаешь, как нам хотелось побыть вдвоем эту последнюю пару часов, и вдруг этот Охрименко ввалился. «Я не помешаю?» – «Ну, что вы!» – а в душе: «Уйди, ну уйди!» Стала занимать гостя разговором. А Григорий и раньше очень жестоко меня ревновал к нему, а тут его поразило, как тот свободно зашел в гости (значит, бывал неоднократно), ну и он перестал владеть собою. Ни сказал тому ни слова, на вопросы о ходе работы отвечал нечленораздельно, встал и вышел. У меня сердце упало, знаю, что ему эта ревность большие страдания приносит, а зачем, если у меня одно желание, чтобы Охрименко ушел скорее? Но что я могу сделать? И еще уходя, дверь закрыл демонстративно, мол «мешать не собираюсь». Вернулся, побыл минуты две, ушел опять. В конце концов, я Охрименко выжила и вместо того, чтобы провести эти последние часы тепло, хорошо, нежно, мы затратили их на глупейшие «объяснения», причем мне так и не удалось убедить Гришу в том, что Охрименко для меня нечто просто несоизмеримое с ним, ну ничто… Ну вот, потом пришла машина, Григорий поцеловал меня в последний раз и уехал. Тогда я стала плакать и плакала целый час, а потом легла спать, хоть было светло. Плевала я на Охрименко. Но когда я встретила снова Охрименко и мы с ним беседовали по душам, то он, м.пр., сказал:

- «Скажите, Т.И., почему т. Котов так болезненно реагировал на мой приход к вам?»

- А разве он как-нибудь реагировал?

- Он не подал мне руки, не сказал ни слова, очень нервничал, входил, выходил, зачем-то дверь закрыл.

- Не знаю, я не обратила внимания.

- А я долго думал об этом потом, и даже, вы меня извините, хочу задать вам один вопрос: м.б. это ваш муж?

- Вы что, с ума сошли?

- Да нет, я так и подумал, он очень стар для вас, но почему же он так странно, я бы сказал нетактично, грубо даже вел себя? Я привык к тому, что научные работники бывают даже слишком вежливы, потому это так глубоко задело меня.

- Ну, забудем об этом.

Сказать легко, забыть – трудно, да и не нужно. Я непременно расскажу весь этот разговор Григорию, хотя он больше всего внимания обратит на то, что я, значит, продолжала встречаться с Охрименко. Он должен понять, что как бы тяжело ему ни было видеть меня с кем-то другим, и даже независимо от того, будут ли у него действительно основания для ревности, он не имеет права как бы то ни было проявлять свои чувства во вне. А я, ты думаешь, не ревную его к семье? Ты просто не представляешь себе, какая пытка для меня слышать слово «жена» в его устах, и к Галке ревную и ко всей семье в целом. Эта мучительная постоянная ревность приводит к тому, что самая моя привязанность к Григорию превращается в свою противоположность, в своеобразную «ненависть», а скорее злобу. Вот и сегодня считывала целый день работу Карнауховой, механически следила за текстом, а в уме обращалась к Гришке с самыми суровыми словами. – «Ну как, наслаждаешься семейным счастьем? Тебе и горя мало, что ты совсем не видишь меня, ты думаешь, я – игрушка, когда тебе хочется – развлекся, а не до меня – бросил в угол и лежи, пока о тебе вспомнят? А о чём ты думал, когда наши отношения с тобою только складывались? Ты же знал, что у тебя и минуты не будет на меня находиться, так как же ты смел протянуть за мною руку, не с формальной, а с человеческой стороны? Заставил меня полюбить себя, так, что ни на кого больше глаза не смотрят, закрыл весь мир собою, а потом вроде тети Дуни: у меня семья, а вы как хотите…» Ах, Майка, я думать не могу спокойно о его жене, п.ч. он мой, и не смеет мужик ни с какой т. зр. иметь двух жен. Ведь он не видит меня совсем, значит всем, что волнует его и радует, он делится с нею. А я ни с кем не могу делиться, кроме него, мне это кощунством кажется, просто хотела бы, но не могу, п.ч. я тоже только егонная, только ему принадлежу…

Вот мучилась так день целый и его ждала. Думаю, ну попадись мне, все тебе выскажу. Пришел. Поговорили о делах немного, спрашивает: «Еще что скажете?» – «Ничего». Устало и обиженно чуточку: «Значит, за неделю ничего не накопилось у тебя для меня». Я только глаза на него подняла, и видно все было в этих глазах: и любовь, и ревность, и обида, всё он понял. И по тому немногому, что он сказал мне потом, я знаешь, что поняла? Во-первых, что ему это положение дается не легче, чем мне, что он точно также люто тоскует без меня. Во-вторых, что и для него Ивановка означала качественный скачок в отношении ко мне: я стала во много раз ближе и дороже ему, стала частью его, и потому ему невыносимо стало за 3 дня положение, прежде длившееся целую зиму. В-третьих, из 2-х слов я почувствовала изменение его отношения к жене. Раньше он никогда не говорил о ней не только плохо, но и «посредственно», всегда хорошо, с теплотой. И сегодня он ничего не сказал, только назвал ее «она» и как-то я поняла, что нет, ничем он с нею сейчас не делится, не любит он её сейчас. И больно ему, трудно. Да, он прав, ему труднее и тяжелее, чем мне. Ужасное у него положение. А как мне жаль, Майка, эту женщину. Чем она заслужила эту роль ужасной, ненавистной помехи, мешающей счастью того, чье счастье строила всю жизнь? Но пойми, что я люблю его, что он роднее мне всех на свете, что ему открыто и отдано все мое сердце, все мысли, вся радость молодости, вся моя любовь и интерес к жизни, к людям, все богатство души и ума, – так мог ли он не ответить на это такой же самозабвенной любовью? Ну не мог, и всё. Я сама знаю, что не мог, п.ч. очень много я ему давала, не зря он меня радостью своею звал. А жена?.. Жена сама по себе в Москве. У нее дети, а муж уже не у неё… Если бы я знала, что эта маленькая и любопытная, как мне думалось, история придет в конце концов к такому мучительному серьезу, что я просто жить не смогу без этого человека и никаких сил не будет даже подумать о разрыве, – я бы никогда не пошла на это. Я думаю, что и Григорий не ожидал такой силы и глубины чувств, в капкан которых он попал, а если бы знал, что так может получиться, тоже вовремя овладел бы собою. Слишком сильно это выходит, слишком непреодолимым кажется взаимное влечение, шуткой тут уже не кончишь. Все чаще и чаще возвращаюсь к мысли, что, по крайней мере, в ближайшие годы мне без него не жить, а если так, то надо на это разумно ориентироваться, соотв. образом устраивать жизнь и, в частности, придумывать что-то насчет оформления ребенка. А я его все-таки рожу, ей Богу. Папу только жалко, очень переживать будет… Но это, конечно, еще не завтрашняя проблема, а так, на будущее…

А ты не смотри, что я как будто ною; никто не сможет отнять у меня мою цветущую майскую Ивановку с теплым ароматом ночей, с падающими звездами, с исполнением желаний. Счастье… Каким огромным, каким безграничным могло бы оно быть!..