Письмо

№ 29. 10.V-51 г.

Здравствуй, милый друг Маяша!

Уже по свойствам пера ты можешь догадаться, что я пишу тебе из гостиницы. Могу сообщить тебе и ее название: «Кыргызстон». Перед окном – центральная улица, уйма зелени. До чего же зеленый этот город Фрунзе! Не то что 2 ряда деревьев, а каждая улица – своеобразный бульвар с газоном, оторочкой из кустарников, клумбами, а деревья растут с обеих сторон обоих тротуаров. Город мне нравится, но на душе – темная ночь. Почему – еще сама толком не разобралась. Ехали мы до Фрунзе 4 дня и 5 ночей, из них лишь одни сутки в купе было еще 2 мужика, в Саратове они слезли и мы остались одни. Отсюда все последствия. Было очень хорошо и мне и Грише, во всяком случае, подъезжая к Фрунзе, он загрустил, что наша дорога кончается. Да и не мудрено загрустить: когда еще мы можем рассчитывать провести вместе столько времени? Ох, и буйно же мы провели эти дни! Несмотря на все меры, боюсь последствий. Сегодня четверг, значит, через неделю можно будет судить. Всею душою молюсь, чтобы миновала меня чаша сия, но если б не миновала, то было бы поделом. Гришку я люблю, хоть и сержусь на него часто. Мне очень помогает жить накопленный годами «теоретический» жизненный опыт. Если бы мне было лет 18-19, наверное, меня многое бы огорчало в Гришкином бессовестном поведении, а так только думаю: «Ох, мужик-мужик! Ну ладно же, подожди у меня», отплачивая не сценами и обидами, а такими же, заставляющими задумываться, мелочами. Не знаю, пока я не жалуюсь на него… А ты, Маюша, не печалься, пожалуйста, о моей «погибшей душе», я несравненно больше горюю о том, что мы не сможем провести вместе еще 4 ночи. Это было очень здорово. Жаль, что слишком многое здесь не поддается письменному изложению, п.ч. на самом деле ведь это дело очень большое и на психику накладывает серьезный отпечаток. Лично бы тебя увидеть! Обняла бы тебя так, как Гришку обнимаю и так же бы простенько с тобой поговорила бы обо всем, и о том, разумеется, что все они мужики, в общем, народ коварный и подлый. Сейчас Григорий ушел в институт экономики КирФАН’а, который ему надлежит обследовать, с ним же ушли и владельцы гостиничной комнаты, где я сейчас сижу – его «сокомисники». Для нас комнаты нету. Ну, Гришку, м.б., и пропишут, п.ч. он важный и мужик, а для меня места нет. Придет – будет улаживать. А пока я сижу у моря и жду погоды – когда господин-повелитель соизволит за мною приехать. Ах, если бы дали нам свой номер! Так привыкла к нему, и кажется странным вести раздельное «хозяйство», жить отдельно. Но ведь тут целая комиссия, т.ч. иначе и нельзя. Почему он был такой хмурый сегодня утром? Мне кажется, он недоволен не то мною, не то собою, а мне хотелось бы, чтоб он всем был доволен. Обозвал меня ненасытной, а мне что? Я смеюсь. То куклой всё упрекал, мертвой, потом сам же оживил и опять нехорошо. Ну, это всё пустяки. Но вот уже 12.45, а они ушли в девять, а никакого намека на их появление. Я уж и есть хочу, а спать – как зверь, п.ч. поезд пришел в полдевятого, а нас подняли в 7 ч., а легли мы , дай Бог, если в два. Очень хочется спать, но кровати то чужие, дядькины. Ужасно! К тому же на улице тропическая жара, а здесь весьма прохладно. Пока они ходят я помылась с мочалкой до пояса, вымыла и уложила в парикмахерской голову, выгладила 2 платья, переоделась в дорогой стапельный костюмчик, убрала комнату, постелила постели, вещи наши заложила под кровати, потом сходила на почтамт на предмет твоего письма, негодная и мерзкая сестра, приобрела там авиаконверт и вот сижу, пишу. А есть-то хочется. У нас после 4, 5 суток дороги осталось много всякой всячены: колбаса, сыр, икра, хлеб, сухари бублики, белевская пастила, ириски, вяземские пряники. Можно было бы устроить «пир на весь мир», но без Гришки я же не стану есть, а он, как на зло, исчез. Вот вернется и застанет хладный труп и это письмо, тогда узнает. Правда? А вдали видны хребты Тянь-Шаня. На них не шапки белые, а снежные мантии, укрывающие их до самой линии горизонта. Какое наслажденье эти громады! Автобус остановился перед окном, красный, «комфортабельный, вагонного типа». Это здорово. И улица эта – Сталина – вся заасфальтирована. Поспать бы! А потом, чтоб пришел Гриша, обнял сонную, и поцеловал. Я его зову и на ты, и на вы, но с прочным разделением труда: в сколько-нибудь деловых разговорах только «вы», а в интимных – ты.

О работе я тебе пока не пишу не случайно. Сначала Григорий должен осмотреться со своей работой, потом уж заниматься мною: тот факт, что он привез с собою меня вообще нимало не касается комиссии и ее председателя. Ох, горят кишки! Ничего же с утра не ела! Ну, если этот негодяй вздумает без меня пообедать, он не обрадуется! А впрочем, нет, я слишком люблю его. Как представлю, что он придет усталый, скажет: «Иди, Таня, обедай, мы там перекусили», так злость пропадает и хочется только спросить, что видел, очень ли устал, почему нерадостный. И правда, если бы ему приходилось думать только обо мне, а то, ох, о многом! Да и я ему хлопот добавляю: где устроить, как выбрать район, да и отвезти туда надо, познакомить со всеми. Интересно, полюбила ли бы ты его, если бы знала (как другие, разумеется)? Кажется, да. Только уж очень он некрасивый: мне и то иногда на нервы действует. Но это в бездельи. А сегодня как встретили нас эти мужики из комиссии, он просто преобразился, стал собою: подтянутый, остроумный, всё знающий, чуточку насмешливый – тот, каким я его и люблю. Ха-рош! Ох, четверть второго! Ох, умру. И две кровати рядом! Ну скажи, разве это жизнь? Зато спать я сегодня буду, как их пушки на луну. Лучше всего, конечно, было бы, если бы я поверила негодяю, что часа через 1 1/2 они пришлют за мной машину и ждала бы последнюю, как Пенелопа в грязном платье, бутцах и с грязной закрученной по бараньи башкой. Нет, Майя, если ты еще не до конца прониклась убеждением, что мужик – зверь коварный, то поверь в его истинность. Да, а я ведь на ковре сижу! Т.е. на стуле, а стуло на ковре. А вот ты, сестра, вероятно, не сидишь на ковре, а потому завидуй. Мне хочется получить от тебя письмо, п.ч. я тут одна с Гришей, и если хоть малейшая тень падает на его лицо, а я не знаю почему, – чувствую себя очень нехорошо и одиноко. Я ему очень много всего рассказываю из нашей жизни и понятно, что чаще всего мелькает твое имя. В силу этого, бесценный друг очень хочет тебя увидеть. А ты?

Оказываются, желания сбываются.

Не успела я кончить письмо, как пришел Григорий и сказал, что дядьки уезжают, а мы остаемся в этом номере. «Еще два денька побудем вместе, а потом отвезу тебя в район». И вот исполнилась моя заветная мечта: пожить с ним вдвоем в одной спокойной комнате, вместе вставать по утрам, вместе завтракать, вместе ужинать. У нас хорошо! Две кровати с лиловыми ватными одеялами, белые занавески, белые шторки, хорошие мережчатые полотенца, на подушках – накидки с кружевом, на полу – ковер. А еще шкаф, письменный столик, этажерка, умывальник, кресло и 2 стула. А перед окном – зелень, зелень и зелень.

С тех пор мы сходили пообедали (паршиво), потом пошли в КирФАН, где Григорий велел мне читать книгу про Чуйскую долину (где мы и находимся). Потом сжалился и послал спать, и вот я дома. Сейчас пять, он вернется в семь, а в 8.30 мы идем в театр на киргизскую оперу – «Ай-Чурек», или лунная красавица. Итак, я лягу посплю, чтоб не уснуть на опере, потом придет Гриша… Вот видишь, исполнится и второе маленькое желание. Почему только он так часто хмурится?

А сейчас в КирФАНе он прочел одну работу и стал автору делать по ней замечания. Я смотрела на него и думала – вот он, настоящий-то, вот я его какого полюбила. В эту минуту мне захотелось, чтобы ты была там, а он не знал, что это ты. «Ну, какая же ты умница!» - подумала, да и не умница только, а крепкий мужик, с крепкими жизненными корнями. А взгляд-то! Словно пронизывает человека насквозь этим своим взглядом чуть исподлобья.

Маюша, пиши мне, молю тебя. Пиши до востребования на имя Григория, он мне переправит. Если он предпочтет на КирФАН, я напишу правильный обр. адрес на конверт. Не потеряй его.

Крепко целую, любимый друг.

Пиши. Таня.

10.V.51 г.

Не могу не дописать перед отправкой – утром 11.V. Если когда-нибудь я буду жаловаться тебе, что не видела в жизни счастья – напомни мне о 10.V.51 года. Ах, Майка, мне кажется, если бы это счастье не было бы ничем омрачено, сердце не могло бы вместить его. И так ведь до самых краев наполнено, чуть пошатнуть нельзя. Нет, счастье имеет настоящее время, вчера после театра я очень ясно чувствовала, что лучше – быть не может, что это и то уж слишком, слишком много для небогатой счастьем земли. Боже мой, ну до чего же мне хорошо с ним! Вчера впервые за все время я сама заговорила о том, как люблю его. Не верит, смеется. «Что ж за эти 4 дня полюбила? Почему раньше не любила? Если б любила, не было бы этих бесконечных разрывов». «Глупый, говорю, если б не любила, так достаточно было бы одного разрыва». При всем этом боюсь беременности, хотя Г. ведет себя героически.

М.пр. опера оказалась дивной (м.б. субъективно?).