Письмо

30.3.51.

Маюша!

Я тебе уже писала, и еще раз повторяю, что я не верю в твое действительное существование. Прямо-таки, не верю. А в то, что ты жила в этой комнате – и подавно. Ну, могло ли это быть, что я тут жила не одна, что мы жили вместе, рыдали друг другу в жилетки «по потребности» и утешали друг друга «по способности», а также ж и радости делили? Я когда слышала твой голос по телефону, то прониклась убеждением реальности твоего существования и голос твой до сих пор помню. Особенно блаженную интонацию в диалоге про абажур: - «А какой?»

- «Ры –ы жий».

- «А по величине?»

-«Большо-о-ой…»

Как кошка на солнышке. Ну, если тебе наш абажур не понравится, то уж прости, я с тобой не вожусь, и вообще, отдавай мои игрушки. Понял? Теперь дальше. (Вопрос о моих чувствах к тебе считаю ясным, признание в любви предлагаю считать состоявшимся. Еще раз даже могу сказать, что свою хрупкую, красивую, умную и добрую сестру люблю почти также жарко, как любил ее некий товарищ в собачьих унтах из белого с рыжим мехом. А это, как известно, было титаническое чувство.)

Итак. Нынче я была мегеу на дискуссии по ренте. Впечатление яркое и идет по 2 линиям: 1) люди. Повидала очень многих старых друзей и товарищей, в короткие перерывы буквально разбегались глаза, с каждым хотелось сказать несколько слов. Во-первых, я исстрадалась по бесценному Юрке Толыпке, не видала его с 6/XII, т.е. почти 4 месяца. Когда увидела его запрыгала от радости, и он тоже очень обрадовался, и мы бесконечно трясли друг другу руки и восклицали: «Толыпа! Ура-а!» – «Танька! Здорово!» и т.д. Потом мы договорились о встрече в районе 9/IV, но я боюсь, что меня до тех пор угонят в командировку. Я-то лично мечтаю уехать 10/IV, предварительно пышно отпраздновав свое 24-х-летие. Старовата, братец, становится твоя сестра. Одно слово, скажем… «пожилая дева». Или так: «дева в летах». Однако, эта самая дева довольно далека от отчаянья, аппетит имеет хороший, настроение жизнерадостное, интерес к окружающей объективной действительности жадный, а также имеет хорошего начальника. Не все, конечно, компоненты счастья, да ить, где они все вместе собираются?

Итак, Толыпа – радость и главная прелесть моей жизни. Я серьезно и искренне была в восторге от встречи с ним. Он чудесный парень. Преподает политэкономию где-то в парт. школе и учится. Конечно, опять имеет невероятные хвосты. Ну, словом, когда увижу его всерьез, напишу тебе подробнее. Еще я видела Бориса, коий от меня отвернулся, а т.к. меня рвали на части, то я ажник лапкой не успела взмахнуть и еле вымолвила: «Здравствуй, Боря». Видела я также всех аспирантских дев, в.ч. Тоську и Нельку, милейшего Уликуса Фишера, который, наконец-то, переходит из статистов в аграрники под крыло Миши Максимыча, а еще… угадай. Закрой глаза и вспоминай, кого я всех больше любила. Вспоминай: вечер у Вали… Юноша с вдохновенной мордой поет песню:

«И песнь моя есть фимиам священный

Пред алтарем богини красоты…»

Се был, Маюша Намир. Не знаю, как я отделалась от оного нежного товарища, боюсь, что он на меня обиделся, п.ч. я была очень невнимательна (а он просился с нами в экспедицию) и все выискивала глазами Юльку Ольсевича. Еще я видела лицара на розовом коне, он же Лёшка Мирошников. Ты знаешь прелестную историю о том, как крестили И. А. Крылова? Там дьяк переписывал присутствовавших и, размахнувшись подряд писать всех Крыловых, записал одного лишнего дядьку Крыловым, а исправлять нельзя. И вот получилось:

«21. Николай Семенович Крылов, который, однако, не Крылов, а Чебурыкин.»

Чудесно? Так вот, я видела лицара на розовом коне, который, однако, не лицар на розовом коне, а Лешка Мирошников. Обещался зайти в понедельник. Ну что же, будем поглядеть.

Итак, подводя итог о всех виденных, должна отметить исключительную теплоту, с которой меня все встречали, мне буквально некогда было вздохнуть, мне и самой всех так хотелось повидать! Теперь дошла до Юльки Ольсевича. У меня, в общем, туман по этому поводу в мыслях. Романтики не жди, но я ни черта не понимаю в наших отношениях. Понимаешь, нас тянет друг к другу совершенно определенно, и мы это открыто друг другу говорили. Взять хоть 7.XI, когда он заявил, что без меня к Вале не пойдет, а я сказала, что раз так, пусть меня развлекает, п.ч. я пойду только ради него. И постоянно на наших вечерах я бываю действ. только потому, что мне приятно видеть Юльку. То же и он. И тем не менее, когда мы вместе, я чувствую себя удивительно паршиво. Не знаю даже, есть ли другой человек, с которым я была бы до такой степени скована… Я могу говорить с ним только на официальные темы. Вот сегодня мы после дискуссии с большим трудом отыскали друг друга, потом еще погуляли немного, ехали вместе, но тема беседы была: а) дискуссия; б) работа в нашем Институте.

Ни о людях, ни о живых планах на лето, ни о кино, театрах, ну ни о чем живом – ни слова. Я просто поражаюсь – в чем дело? Ведь мы «дружили» года 3-4. И Валька-то его во все свои дела посвящает, а я что же? Чудно. А если столь бесконечно чужие мы люди, то какого же черта нас тянет встречаться друг с другом? Для меня это остается необъяснимым. Вот Толыпу я увидала, так запрыгала и сразу чувствую, что мне вечера не хватило бы с ним разговаривать. П.ч. у нас восприятие жизни – одно, цели в общем – одни, сферы работы – близкие, а что умы и характеры разные это даже хорошо. А вот с Юлькой у нас самое восприятие жизни различное какое-то. Я не раз наталкивалась на факт, что высказав какую-то соверш. элементарную для меня т.зр., с Юлькиной стороны встречала недоуменный или скептический вопрос. С Толыпки нет – никогда. Юлька, конечно, умнее, но он и ставит себя пропорционально высоко, Толыпа пусть глупенький иногда, но он простой, свой, близкий и очень дорогой всё же.

Вот, вспомнила: Юлька расстроился, что я надолго уезжаю. А скажи на милость, на кой черт я ему нужна? Ну, что ему в Университете о ренте спорить не с кем? Спросишь если его, – удивится, брови поднимет… Да и вообще это выяснение отношений дело, как известно, последнее. Но с др. стороны иначе никогда не перешагнешь за эту стену официальности. Хотелось бы мне поехать с ним в экспедицию, посмотреть его в живой, будничной атмосфере. Живет же он с другими людьми, шутит, спорит, не только на офиц. темы говорит? Я прямо злая становлюсь после разговора с ним. Или хоть сегодня: я приустала от этой беседы, а при расставании он же руку мне сжимал весьма основательно и долго. Чудно. Ну что ж, опять-таки, поглядим. И до чего же мне все-таки, с Григорием легко в этом плане! Как с собою, обо всем могу с ним говорить.

№ 19.

31.III. Суббота. Вечер.

Все-таки трудно передать, как я устаю за неделю. Сегодня еле заставила себя встать в 5 минут десятого и то при единственной мысли, что это – последний день недели. За счет напр. производств. работы отстает у меня общественная работа, не говоря об учебе. Но я не могу иначе. В комнате нашей я – изгой, пария. Я сижу у окна ко всем спиною и не принимаю ни малейшего участия во всеобщем трёпе, который занимает не менее 1/2 - 2/3 рабочего времени. В нашей комнате 9 баб и 1 мужик. Женщины – молодые матери. И вот с 10 утра и до полседьмого вечера, с небольшими перерывами для отдыха, каждая мамаша, захлебываясь, со всеми подробностями, с сюсюканьем и умилением излагает, что вчера сказал её Бобочка, как он на неё посмотрел, как он пустил слюну или еще что-нибудь, как она целовала его в пухлое заднее место, какая удивительная у Бобочки попочка и т.д. и т.п. Не спорю, что дети – цветы жизни, но от этих разговоров я скоро возненавижу эти цветы. У меня просто сил уже нету. И потом, если уж так тебе остро надо поделиться о Бобочке, ну делись с одним кем-то и шепотом, или в коридоре. Куда там! Вслух, только для всех это рассказывается, чтобы никого не обидеть. Собери все мелочи, которые можно рассказать о каждом живом ребенке, умножь их на 9 и пойми обстановку, в которой я работаю. И все громогласно, в полный голос! Мне искренне непонятно: когда эти люди успевают работать? Я знаю, что я не только не глупее их, но и работаю быстро и хорошо. В разговорах не принимаю ни малейшего участия, не разгибаю спины с 10 до 6.30 и почти ежедневно остаюсь до 8-9, 9.30 вечера. И все же я делаю мало, потому и остаюсь, что работа захлестывает. Спрашивается, что же они успевают сделать за свой 4-х часовой рабочий день? Ты, конечно, сочтешь это за преувеличение, а я вот голову дам на отсечение, что среднее время чистой работы не превышает у них 4 часов. И вот меня совершенно серьезно и не из склочных, а из простых советских соображений интересует, как же они работают и что они дают государству за свои 1050 рублей? Постараюсь выяснить этот вопрос, для начала же захронометрирую рабочий день нескольких наиболее трепливых баб. М.пр. учти, что эти мерзавки и занимаются-то тоже в рабочее время! Злость на них просто к горлу подходит у меня. Обязательно пожалуюсь Котову, тем более, что он произв. сектор и месткома, и парткома. Пока сама скандалить не буду, п.ч. через неделю уеду надолго, но если это будет продолжаться и по возвращении моем с Алтая, то фига-два я буду это терпеть. Возмущусь и потребую, чтобы не мешали работать. Ты, конечно, понимаешь, каковы будут последствия. Уже и сейчас меня в комнате пассивно не любят, я чужая там, сижу ко всем спиной и даже не оборачиваюсь. Но если пойти на открытый антагонизм, будет тяжелая обстановка. М.пр. в нашей 315 и трёпу было гораздо меньше и меня очень любили, что, конечно, взаимосвязано. Я все-таки, люблю и сама работать и другие, чтобы работали.

Прости за длинноту изложения, но это у меня в печенках, и потому я тебе об этом пишу. Понял?

Теперь, пока не приехала Калерь, кончу про дискуссию: она по существу была интересной и очень здорово всколыхнула застоявшееся болото моего теоретического мышления. Докладчиком был Козодоев. Потом выступал аспирант Славка Федоров, и зачитали выступление, отсутствовавшей

(нет окончания письма)