Письмо

11/II.51 г. № 13.

Через неделю – выборы, а после них я – вольная птичка. Улечу на Кубань, дышать весенними ветрами, увижу снова своего героя-моряка красавца Алексия Степановича и, если жена не выест глаз кислотою, постараюсь на этот раз извлечь из нашей дружбы пользу для дела. Ведь он обещал сам провести меня по всему своему хозяйству, показать в натуре все достижения и все больные места. В последний вечер Степанович был очень ласков и нежен со мною, а поскольку Гришка нахально кокетничал с Виталией Львовной, я не отходила от Алексия, слушала его интересные рассказы с широко раскрытыми восхищенными глазами, клялась в вечной дружбе и позволяла нежно жать мне ручку.К сожалению, во-первых, Гришку мне обогнать не удалось, а, во-вторых, этот противный человек только смеялся глядя на меня и радовался, что ревную. Ну, посмотрим. Алексий в самом деле интересный парень, был и в Англии, и в Америке, и в Индии, и в Японии, окончил 10летку и школу председателей колхозов, собирается в Темирязевку, которую его жена уже окончила, работает сейчас зам. предколхоза им. Буденного, имеет штук 8-10 орденов, в т.ч. Ленина, горячо любим колхозниками, которые видят в нём своего, кровного; нелюбим районным начальством за горячий буйный нрав, и избран в правление укрупненного колхоза после трехкратного голосования за него, против ставленника райкома (первые и вторые выборы по выяснении их результата были объявлены недействительными). Еще он любит выпить, – и это, пожалуй, всё, что я о нём знаю.

А вообще я очень рада командировке, хочется оторваться немного от Москвы, от вечной тоски по Гришке, вздохнуть полной грудью, улыбаться весенней земле, бездумно кокетничать с кубанскими казаками… А вдруг он отвыкнет от меня за это время и разлюбит?.. Вдруг? Чепуха! Несмотря на все трудности, я радуюсь жизни, просто наслаждаюсь ею. Не могу без биения сердца думать о предстоящих еще командировках и экспедициях… Да, я не писала тебе, что в порядке укрепления трудовой дисциплины у нас жестко запрещена учёба младших в рабочее время, а значит и вообще, п.ч. после работы заниматься философией сверхтяжело. Но мне даже думать об аспирантуре тошно: нигде я не смогу так жадно учиться тому, что мне всего нужнее сейчас, чем на своей работе, я чувствую, что каждый день, как глоток крепкого напитка усиливает меня, укрепляет, и все же еще много-много дней нужно, чтобы я стала на ноги и смогла выпустить заботливую направляющую руку начальника. Идти в аспирантуру, оторваться от этого источника практических знаний и навыков, снова погрузиться в абстрактное изучение дорогой, но все-таки уже 5 лет изучавшейся науки, – нет! Ей-Богу, мне сейчас в 30 раз интересней живая работа, имеющая дело с самыми последними, «еще тепленькими» данными, отражающими сегодняшнюю радость и боль многих живых людей. Я не то что не хочу в аспирантуру, я просто не могу променять на нее работу. Это невозможно, поскольку это все же есть дело добровольное, а вся моя воля – против. Но в условиях запрещения учёбы это означает полный застой в карьере, в формальном росте. До поры до времени это не страшно, но совсем откладывать мысль о работе над диссертацией тоже не хочется. М. пр. был у меня на днях разговор с Венжером: настаивает, чтобы, как только исполнится год моей работы в Институте, я подавала в партию (я уж вроде писала тебе об этом). По иронии судьбы при всей сверхпартийности и идейности моих убеждений, благодаря длительным (и убедительным) «внушениям» со стороны, я совершенно потеряла веру в то, что счастье быть членом партии м.б. мне доступно. Я как-то смирилась с тем, что это уж не для меня, и признаться, до сих пор не верю в то, что меня, в самом деле, могут принять в партию. А.И. приняли, она подходит, а вот у меня обязательно что-то вылезает из рамок допустимого…

Дивно поет кто-то романс «Нет, не любил меня». Кто это? Поразительная глубина и сила чувства, просто в дрожь бросает. А ты уж спишь давно, дружок: у нас полпервого, у вас – полчетвертого, самый сладкий сон.

Что еще написать тебе? Только что кончила читать роман Злобина «Остров-Буян». Одно слово: беги в библиотеку и хватай. Трудно передать, до чего великолепна книга, до чего она нужна, ценна, интересна, жива. Тема – псковское восстание середины 17 века, герои – меньшие, средние и большие посадские, стрельцы, попы, холопы, дворяне да бояре. Но первый раз читаю ист. роман с очень небольшой лиричной линией, который был бы до такой степени жизнен. Не могу найти слов для объяснения, но все содержание книги – политика, а читаешь – нет сил оторваться, п.ч. это политика не абстрактная, а жизнь, не трактат, а наст. художественное произведение. А люди! Наши, русские, родные. Как-то невозможно близки они, хотя и жили 3 века назад, и были много проще, а все-таки свои, милые. И наши ведь деды-прапрадеды, хоть и не знаем их, но ведь жили тогда. Кем-то были они? Какие? Прочти, Маюшенька, «Остров»; это самая личная просьба, я просто прошу тебя. И как много узнаёшь об эпохи, необычайно богатая книга, и именно художественная: мне кажется, что я всё знаю теперь о той эпохе, но не так, как если бы выучила учебник, а так, словно сама жила в осажденном Пскове, бегала по сполоху на Рыбницкую площадь, болела каждым событием в жизни города. А главный герой – Иванко – ну до чего же славный парень, только озорной же, – о-ох! Неуёмная кровь. А хлебник Гаврила, а Томила Слепой, а Мошницын – кузнец – какие образы! Когда прочтешь – поймешь. Я бы не задумываясь дала за эту книгу Сталинскую первой степени, а меж тем она издана в 1948 г., и ничего не получила. Безобразие! М.пр. «Правда» ведь недавно очень хвалила «Искры» Соколова, т.ч. можно надеяться, что их наградят. Тоже книжечка та еще была…

Нынче ведь воскресенье… Нет, уже понедельник. Утром в Институт, а потом м.б. поеду к Григорию. Как невероятно давно я не была у него – почти 3 недели, без 2 дней. Да и тогда были дома обе дочери, и я честно чертила графики, не поднимая головы. Все-таки, он заслуживает самой черной измены, если так мало я ему нужна. В самом деле, во-первых, мужики вообще спокойней смотрят на жизнь, не главное это для них, а, во-вторых, он ведь старый, ему что. Есть я – хорошо, а нет – что ж поделаешь. А я изволь мучиться и страдать. Не желаю. Изменила бы не задумываясь, да жаль лучше него никого нету. Не на Мишку же мне его менять?

Ну что ж, поспим? Час уж. Раз так, – спокойной ночи.

12.II. Какая тоска, что ты так далеко! Так трудно одной… Мне все непонятно, я сама – в первую очередь – загадка для себя. Почему я веду себя так? Если бы я знала… Сегодня утром была у него. Приехала – он дома один, домработница на рынке. Не дал сказать слова, да я и сама истомилась без него. Но через несколько минут пришла Тася, он пошел открывать, а я – причесываться. Потом она ушла снова… Трудно писать… Но скажи, почему так сильно во мне сопротивление? Тоскую по нему, по его рукам дерзким, по его поцелуям, живу от встречи до встречи, и всё же, как доходит до дела, у меня одно слово: «нет», «не надо», «не хочу», «пусти». И хоть бы было это реакцией неприязни, отвращения, а то ведь нет, смеюсь, стараюсь лаской сгладить это «нет», и всей душою по-прежнему тянусь к нему. Сегодня я его совсем расстроила таким поведением; спрашивает, долго ли это будет продолжаться, а я говорю «не знаю» и смеюсь. П.ч. как только он меня выпускает из рук, мой страх проходит и мне становится весело, а как он за своё, у меня одна мысль – «нет». Ну, подумай! Теперь дальше: пришла Тася, мы перешли к деловым разговорам, которые быстро закончили. Сижу, смотрю на него. «Ну, теперь расскажите что-нибудь». – «Нет уж, ты рассказывай». А я сижу, молчу, смотрю. Идут минуты, надо идти, мне кажется, что ему уж хочется вернуться к работе, а я не могу уйти, – так мне хорошо с ним. Мне не надо даже говорить с ним, но когда мы вместе мне так хорошо, так тепло, радостно, что нету сил уйти. Чувствую, что становлюсь нахалкой, а не ухожу. Он хотел накормить меня обедом и, хотя я была сыта по горло, я согласилась из хитрости, чтобы еще чуточку побыть с ним. Не знаю, как я ушла в конце концов, а 3 часа у него все же провела. Вот и объясни, пожалуйста, что сей сон означает… Не знаю, чего я так боюсь. Во-первых, все-таки что-то совестно. Гришка, дурак, думает, что этот фактор был сразу ликвидирован раз и навсегда, но он ужасно ошибается. Во-вторых, условия не те: каждую минуту может явиться Тася и вообще неспокойно, нервно себя чувствуешь. В-третьих, мы видимся по утрам, в самое трезвое время дня, а это немалый фактор. В-четвертых, люблю его ужасно. Все-таки это, наверное, и есть самый верный критерий любви, когда не можешь наглядеться, надышаться им, не можешь уйти. У меня совсем другое чувство, когда я знаю, что он в Институте на каком-нибудь заседании, какая-то светлая радость прячется в сердце, а если вдруг узнаю, что заходил без меня и уже ушёл, то как-то сиротливо становится на душе. А когда он в комнате, разговаривает с Караваевым, или с кем-нибудь другим, хоть час, хоть два, я могу и не слушать о чем речь, но мне хорошо от того, что он здесь. И он говорит, что то же чувствует по отн. ко мне, что когда я в комнате, в ней светлее и теплее, а уйду – все меркнет, что ему лучше работается, когда я с ним… Ты мне все-таки напиши, как ты думаешь по этому вопросу: в чем все-таки корень непреклонности моего сопротивления. М.б. я сама себя не понимаю, м.б. не люблю его? Как странно… А Гришка бедный совсем ничего не понимает, п.ч. видит же он силу и жар моей любви… Вот еще смех новый… Ну целую тебя, милый дружок. Привет мужу. Пиши. Таня.