Письмо

№9. 4.2.51.

Здравствуй, милая Маюшечка! Дорогой друг, лапонька!

Ты меня своим письмом растрогала – а именно, рассказом о нервах. Это просто беда и ясно, что надо дело как-то радикально исправлять. Ты мне главное вот что скажи: в какую сторону развивается дело: со временем ты начинаешь чувствовать себя спокойнее, или эта неудовлетворенность, тревога эта растет, становится хуже. Твои первые письма дышали искренним весельем и спокойной радостью; недаром все так хохотали, читая твои описания Тоиски и событий, с тобою происходящих. Меня чуть смущало только одно: я слишком привыкла преподробно обсуждать с тобою каждую «значительную» мелочь в поведении и в характере интересующего товарища, чтобы не удивиться скупости твоей в этом направлении. Прости, что я говорю об этом, но это все время чуточку умеряло мою бурную радость за тебя, делало её трезвее и спокойнее. Сейчас меня очень волнует вопрос, насколько неслучайным является это письмо, насколько часто бывает у тебя такое настроение. Пока мне хочется думать, что не очень уж часто, а в остальное время ты сохраняешь способность выражать восторг по поводу, например, увиденной косхалвы при помощи «всех частей своего прелестного скелета». А это уже хорошо. Мне кажется, что чудесным лекарством для твоих милых и бедных нервиков был бы все тот же Кавказ. Он захватывает и чарует своим могуществом, своей громадностью, угрюмой, дикой красотой. Там просто устаешь от силы и яркости впечатлений, но та природная красота умывает и освежает душу. А кто любит Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, тот мне кажется, просто чувствует их присутствие. Ведь природа не стареет, она все та же, и в ущелье Джемагат, где бывал Лермонтов, мне казалось, что он был тут совсем вот-вот, что его дыханье прошло через этот век. А Пушкин… «Отселе я вижу потоков рожденье и первое бурных обвалов стремленье…». Сколько раз эти слова вспоминались, когда мы были у самого перевала… А это чувство связи с прошлым, с большими и любимыми, мудрыми людьми тоже как-то очищает. Но это, очевидно, разговор в пользу бедных, вернее, в пользу богатых, ибо для таких бедняков, как мы с тобою, он бесполезен. Я думала, что Кавказ и для меня был бы недоступен в этом году, а поскольку вопрос о встрече с тобою я считаю решенным, то он и вовсе снимается с повестки. Об отпуске я тебе уже писала, но по получении твоего письма могу сказать еще кое-что. Ты свободна в июне и августе, я – в течение месяца от 15.VIII до 1.X – на выбор. Неужели изверг не отпустит с 1.VIII? Говорит, что не пустит. Теперь, экспедиция. Она будет с 16.V до 1/VII на Алтай (а быть может не Алтай? В самом деле, не Алтай! Безусловно не Алтай… Ах!!!). Я смеюсь, но вопрос о месте действий пока не выяснен, Григорий ради меня хочет взять Алтай, но на него по неизвестным причинам метит сам Караваев, а с начальством, как известно, не поспоришь. «Царь приказал, а бояре приговорили». Но по последним слухам Каравайчик начал интересоваться Сальским р-ном Ростовской области, что меня ободряет. Но… я боюсь, чтобы тут не вышло дело по принципу «близок локоть, да не укусишь». Я буду в сутках езды от тебя, а что толку, если 1/VII мы уедем, а ты будешь занята? Тут явно неладно. Ты вряд ли сможешь приехать ко мне иначе (занятия ведь будут продолжаться?), а мой хозяин не пустит меня в отпуск в июле, да и ты будешь занята. Вторая экспедиция будет в октябре-ноябре, но опять же, что толку? Просто беда. Надо обсудить с Отрепьевым. Или теперь так: вы приезжаете в Москву в начале августа, в половине же мы рвем к вам обратно, где я нахожусь до пол. сентября? А оттуда сразу в экспедицию? Или просто провести у вас 1/2 августа – 1/2 сентября, в смысле бродяжничания по указанному тобой маршруту? Но что делать вторую 1/2 сентября до экспедиции? Не уговорить ли зверька Гришечку взять отпуск не в 1/2 августа-сентября, а в августе- 1/2 сентября и сразу потом экспедицию? Или даже 1/2 июля-августа, а с сентября на Алтай? Но ведь дирекция уже утвердила расписание. Тоска… Без Григория мне не решить, но связать это с экспедицией есть прямейший смысл: Экая экономия на дороге! А с ресурсами у меня сверх туго, никак не могут стать на ноги после длительного состояния обнищания. Купила я за это время очень мало вещей, кои могу перечислить: боты высокие кооперативного происхождения, не вынесшие кубанской грязи и лопнувшие от стыда; скатерть на стол белую с мережкой. Она красива, но я её не умею гладить и она вся морщит; материал на летнее платье: вискозный шелк синий с белыми, розовыми и зеленоватыми листиками, славный; платье синее из гаденькой шерсти с […] крепсотеновой отделкой, сшитое очень хорошо, и на меня здорово. Я в нём хожу и ежедневно, и в театр, все его хвалят зело, стоило 384 р. и имеет след. вид: кропсотеновой тонкой полоской отделан ворот, рукава и баска, пояса нет, много пуговиц и соблазнительный узкий, но глубокий вырез. Вид отнюдь не деловой. Еще я купила туфли спортивного типа вроде полуботинок, но хорошенькие (рис.) – не такие. Но у них очень жесткая, хоть и красивая кожа и я себя в них чувствую, аки в колодках, в силу чего их не ношу, а таскаю верные старые черные лодочки, пришедшие уже в ветхость. Еще мне подарены чалы и красивая сумка, о коей был след. разговор с Институе:

Ксенька: «Ба! Танька! Какая у тебя сумка чудесная! Давно купила?»

Ксения Васильевна: «Это ей на именины папа подарил».

Ксенька: «Ты знаешь, у человека, который подарил тебе эту сумку есть настоящий вкус». Она не сказала «у твоего папы»… Не знаю, почему. Ты спрашиваешь, как смотрят на это дома? За часы ругали, А.И. говорила, что она никогда не допустила бы, чтобы ее дочь принимала ценные подарки от чужих мужиков, папа со мной не разговаривал дней 5, а потом смирились. Про сумку папа вообще не спрашивал, а А.И. спросила: «Зачем вам 2 сумки: что, эта на каждый день, а та на выход, или наоборот?». А я говорю: «Не знаю, как получится». Посмотрела: «Хорошая сумка». «Ничего», - говорю, и ушла. А что же она с меня возьмет? Потом ведь официально это был подарок на именины – кто кому запретит принимать подарки на именины? С А.И. мы поругались на почве денег. Я сказала, что мне надо одеться и обуться (в разговоре с отцом, у меня), а она подслушала, ворвалась и заявила, что наконец-то я все-таки высказала во-вне всю свою подлость и грязность, и мерзость. Дело кончилось тем, что ныне я им плачу 150 р. в месяц за чай, хлеб и сахар утром и вечером и за воскресные обеды, а обедаю в столовой ИМЭЛ, у нас рядом. Столовая не дешевая (8-9 р. обед), но вкусная чисто по-домашнему, обильная, чистая с идеальным обслуживанием. Приедешь – покажу. Итак, 150 р. + ~ 250 р. + 30 р. взносы + театр и пр. – остается в месяц ~ 300 – 350 р. на одёжу. Если учесть количество дыр, это, конечно, мало. У меня 2 простыни, 1 комбинация, она же сорочка, трико начинает рваться, шуба непристойная, нет выходных туфель, нет никаких туфель на лето, нет выходного платья, нет халата и домашних тапочек, нет простых тапочек. Мало, очень мало что есть. С летними платьями я выкарабкиваюсь: 1) за счет своего сине-зеленого крепдешинового; 2) упомянутой вискозы; 3) припасенного Суховеркой твоего полосатого шелка – по […]. Три платья это уже вещь, а еще есть штапельный костюмчик. Теперь проблема – выходное платье. Не знаю, как решу её, а решать надо. А иногда думаю: а зачем? Для кого? Зачем я суечусь, думаю, стараюсь выглядеть лучше? Ведь всем это столь безразлично… А с Гришкой я все равно никуда не хожу, так к чему мне выходное платье? Но бабий инстинкт толкает на дальнейшие поиски путей обновления туалета.

Ты спрашиваешь о вложениях в посылку и просишь не обижаться. Я ничуточки не обижаюсь, конечно, но прошу тебя считать эту посылку нашим с папой подарком тебе на свадьбу, а заодно уж и на 30.IX, финансировали мы ее пополам. Поверь, что мне доставляет истинное удовольствие мысль, что я чем-то могла тебя порадовать в столь далекой глуши, что в этой посылке ты почувствовала реальность нашей любви к тебе. Подарок, он подарок и есть, т.ч. никаких подсчетов не трудись делать. Вот если когда-нибудь будет у меня свадьба, тогда изволь отдаривать. Думаю, что реальность оной перспективы отнюдь не столь велика, чтобы тебе стоило начинать копить «денги». Милый ты мой братец! Лапонька ты моя! Целую тебя крепко-накрепко. И знаешь, какою я буду сегодня честной?! Нынче же отправлю письмо (4.II). Гришке вчера устроила сцену, п.ч. я его совсем не вижу, с ним не бываю, а с другими со всеми из-за него дружбу утратила, и осталась одна, как варвар, никого не вижу, ни с кем не разговариваю. Он меня спрашивал, что со мною. Почему я такая расстроенная, а я сказала «мне скушно» и наговорила много резких вещей. Он испугался, п.ч. это плохо, что мне скушно. Говорит: «Что думаешь делать?». А я: «Изменить образ жизни. Хватит, побыла дурочкой». Ух, и было! Не знаю, что будет дальше.

Еще раз целую. Таня.