Письмо

18/XI. Написано в течение 1-й минуты и посвящается моей Танюшке.

Моя любимая!

Надо сжечь все твои фотографии и не писать совсем друг другу. Просто невозможно. Нельзя так жить, а тем более работать. Всё время только одна мысль, только одно желание: быть вместе с любимой, поцеловать ее в сладкие губы, обнять ее мягкое тело, погладить нежно головушку, рассказать ей о том, как ее люблю. Быть вместе, больше ничего не надо! Конечно, минует это время разлуки. Но оно нам многое объясняет, мы будем знать, что значит жить друг без друга. О, как мы будем внимательны и нежны друг к другу! Ведь не могу я жить без тебя. Как меняется жизнь!

Когда-то мне очень пригляделась мысль: «Искать у одиночества пощады». Я и искал. Я не знал, что такое любовь к любимому человеку. Мне было достаточно самого себя. Годы любви к тебе не были озарены ответным чувством, поэтому они не являются в большой степени подготовкой к тому чувству тоски по тебе, которую я испытываю. Моя золотая, любимая, единственная королева. Я очень по тебе скучаю, мне очень трудно без тебя. Конечно, я должен служить для тебя опорой и образцом, только поэтому я не имею права полностью окунуться в темно-светлую глубину невыносимой тоски по тебе, моя золотая. Нет, я должен быть сильным, я не должен показывать плохого примера.

О, Танюшенька, не тоскуй, как я тоскую, не скучай, как я скучаю, не люби меня (в период разлуки, потом – да), как люблю я тебя. Тебе не должно быть так тяжело, п.ч. я мужчина и имею достаточно сил к сопротивлению, а ты слабенькая беззащитная, моя девчушка. Ты только слегка, раз в три дня помни, что у тебя есть далеко муж, который тебя сильно любит и который тебя никогда в обиду не даст. Так держись же бодро и считай, что меня нет на свете. Дай мне только еще раз тебя поцеловать, обнять, прижать к своей груди, приласкать. И больше не буду писать таких писем, чтобы не расстраивать тебя и себя. В крайнем случае, можешь его отложить и когда тебе надоест читать о заводе, найди в нем еще несколько капель любви, т.к. хочу вложить в него море.

Моя дорогая… Твой муж.

Утро. 18/XI-52 г.

Танюшенька!

Много пишу тебе писем. Не значит ли это, что я тебя чуточку люблю? Но о любви сейчас говорить не будем. Давай лучше вместе сейчас подумаем, как лучше организовать работу в цехе, чтобы перекрыть некоторое отставание по сравнению с прошлым месяцем (всё это из-за праздничных дней). И не смотри на меня, а то ты мешаешь думать. С самого утра надо будет заняться с руководителями ночных смен. Ночью на формовочном участке у нас работают ученики взамен ушедших в армию ребят. Это для нас был большой удар, т.к. мы лишились 50% квалифицированных формовщиков, которых быстро не обучишь. К тому же большинство из учеников – женщины. Я хотя и «ругаю» ст. мастера за недооценку роли женщины в литейном производстве, но сам прекрасно понимаю, что мужик есть мужик, а с женщины (если не употреблять грубого слова баба, хотя оно более метко характеризует ситуацию) многое не спросишь. Еще одна беда случилась в цехе. Начальник планово-диспетчерского бюро, моя правая рука, очень серьезно заболел. Видно, без штурма не обойтись. Придется объявить в цехе красный террор, беспощадно борясь с проявлениями расхлябанности и благодушия. А такие настроения еще имеются у отдельных работников. Вчера договорились с парторгом о парт. собрании на 20-е число с моим докладом о ходе выполнения ноябрьской программы. Со стороны других цехов на нас обид нет. Придется также пустить в ход такие мощные рычаги выполнения плана, как деньги и сверхурочные часы. Ничего не поделаешь, мы не виноваты, что Сов. армии нужно пополнение.

Но все планы и намерения останутся только на бумаге, если ты меня срочно не поцелуешь. Без этого ничего делать не буду, заброшу цех и пойду топиться в Казанку, которая, к счастью, находится недалеко от завода. И будешь ты на себе рвать волосы, разрушая перманентную завивку, но будет уже поздно. Так будешь целовать? То-то. И пожалуйста, больше меня не задерживай: надо торопиться на работу, чтобы застать новые смены. В виде исключения, согласен тебя даже поцеловать.

Твой Миша.