Письмо

Утро. 28/XI-52.

Здравствуй, моя девчушенька!

Ты мне не пишешь и поэтому я не знаю, что делается с моею слабенькою девочкою и еще более слабеньким ребенышем. Пусть этот один факт заставит призадуматься мою девочку. Я не знаю, плачет ли крошенька или смеется, любит ли заиньку или нет, хочет ли его поцеловать или нет. Ничего я не знаю. Прибегать же к телефону не хочу – он мне настолько опротивел и бесполезен, что и думать о нем не хочу. А ведь мужу по закону положено знать, как живет его собственная девочка. А он, повторяю, не знает. Он знает только одно: есть далеко-далеко город, и есть в том городе милая и теплая комнатушенька, и в той комнатушеньке-гнездышке живет, а м.б. и плачет, одна пташенька с птенчиком – беленькая-беленькая, мягенькая-мягенькая, тепленькая-тепленькая, вкусненькая-вкусненькая. И только одно горюшко витает над пташенькой. Никто-никто ее не целует, не ласкает, не приносит перышек для гнездышка, никто ее не утешает, не говорит ласковые реченьки, не целует белые рученьки. Улетел-улетел ее орленок далеко, и не пишет она ему, не любит его, не прижимается к нему и не ласкает его. А кругом ветер, зима, вьюга, холод. Тоскует и пташенька, тоскует и орленок.

Но скоро они будут вместе. Когда прочтет маленькая пташенька и ее птенчик это письмо, то до объятий останется всего 1-2-3 дня. А орленок вчера даже чуть было не поник головушкой из-за того, что пташенька далеко и письма от нее еще не доходят. Но это было вчера. А сегодня ему снова хорошо, т.к. он окончательно решил, когда попадет в рученьки к своей пташеньке и сможет ее приласкать. Но хочется ему подразнить пташеньку и он на этой странице ничего говорить не будет. А ты, птенчик, лежи смирненько и не тревожь свою маму, п.ч. видишь, она одна и никто ее не ласкает. В крайнем случае, если тебе уж так надо обязательно вертеться, то обожди, покамест приедет издалека твой отец.

«Я за реченьку гляжу в голубую даль», – так поет сейчас радио. А я гляжу не только на реченьку, но также на девочку, которая сидит на бережку, болтает своими длинненькими ноженьками по воде и любовно смотрит на малыша, играющего на песочке. А мужа, между прочим, нет среди этой красивой идиллии.

Муж у Танюшеньки является почти говорящей рыбой, поэтому он уплыл далеко-далеко (сейчас перенеслись на море), откуда почти не видно берега, где большие волны, чувство простора, красота моря и чуточку жуткое сознание, что при появлении акулы или даже несчастного дельфина, даже нельзя будет никого позвать на помощь.

Вот так, моя пташенька, о которой не имею ни слуху, ни духу и образ чей начинает терять свое реальное значение и превращается в далекую, красивую и теплую сказку.

Дописываю на заводе примерно между 2-мя телеф. звонками.

Если месяц, моя нежненькая, прошел довольно ритмично (на з-де, конечно), то конец является сверхавральным. И все новый прибор. Никак нам не справиться с заданием, и это меня волнует. Это имеет даже непосредственное влияние и на возможность моего перелета к своей пташеньке. А сейчас пташеньке не д.б. скучно – у нее ведь есть маленький птенчик. Насколько я знаком с мировой литературой, то вообще роль мужа является сыгранной и ему остается только гордо удалиться, унося с собой былую любовь. А для пташеньки остается только одна радость, только один удел – птенчик-дитеныш. Тем более, что пташенька уже разлюбила мужа, не хочет его видеть, не сердится на почту, кот. не приносит ему писем.

Т.ч. муж целует не всю пташеньку, а только ее крылышки, длинную шеечку и при желании – ноженьки.

Привет М. и И.В. Твой Миша.