Письмо

7.XI.50 № 51

Моя Майка, милый мой друг!

Вот мы с тобою и поменялись ролями. Ты сейчас наконец-то нашла счастье и спокойствие, из которых второе было пока моей монополией, а я… я, кажется, бесповоротно вступила на твой тернистый, пугающий меня путь. Ах, Майка, как мне трудно! Не думаю, чтобы у меня получилась последовательная повесть о дальнейших событиях, но постараюсь рассказать тебе о них наиболее полно, чтобы ты знала всё.

Я послала тебе первое письмо 17-го октября, т.е. через 12 дней после того (могу теперь сказать твердо) рокового вечера. Не помню, чем я кончила это письмо, вероятно, благим порывом «кончить всё и всё забыть». Не вышло… И могло ли выйти?.. Не знаю, я ли так невероятно слаба, или это общий закон, что женщина, сделавшая первый шаг вниз, как правило, не может остановиться… Не знаю, а ты должна знать. Мне важно это, п.ч. ужасно тяжело презирать самого себя… Но к делу.

Я полюбила его. Как ни сопротивлялась, как ни старалась остановиться, – не вышло, не смогла. Он оказался сильнее. Прости меня, что я скажу тебе неприкрытую правду, но ведь не нам с тобою, моя Майя, скрывать что-либо друг от друга. В тот вечер, когда я отдалась ему, я его еще не любила. Пусть я восхищалась его умом, его жадной любовью к жизни, его суровым и любовным отношением к людям, его остроумием, – это еще не была любовь. Была огромная симпатия, влечение к нему и едва ли не большее любопытство. Но с тех пор прошел месяц. Месяц громадной и все нарастающей (хотя только моральной) близости. «Только моральной» только потому, что иная близость была немыслима под бдительным наблюдением четырнадцати зорких глаз. Но он прав говоря, что даже если бы весь этот месяц мы прожили вместе, мы не стали бы ближе. Мы так много были вдвоем, так много было переговорено, так много новых, чудесных и милых сторон открыто друг в друге, что, кажется, нет на земле человека ближе и роднее, человека, которому я верила бы больше. И потом, ведь каждый из 30 дней означал, если не новый шаг, то бесконечное, упрямое закрепление другого рода близости. Нет, конечно, эти жадные и жаркие сумасшедшие поцелую не прошли мне даром, мне кажется, что никогда в моих жилах не бежала такая горячая и опасная кровь. Во всяком случае, до сих пор эта кровь не оказывала решающего влияния на всю жизнь, сейчас же это именно так и есть. Ах, если бы можно было усыпить проснувшуюся женщину… Но эта мерзавка не только не хочет уснуть, а просто хищно подкарауливает добычу и только ждет момента, чтобы окончательно подставить ножку. Ах, Майка-Майка!.. Вот пишу, а все не то, не то. Попробуй, прочти же «то» между строчек. Пойми главное: я люблю его также жарко и жадно, как он меня, и это сумасшедшее влечение к нему кажется мне непреодолимым. Пойми, я не могу без него. Не могу… Как страшно это звучит… Пускай я говорю «нет», пусть я хватаюсь за любую соломинку, чтоб удержаться на пути добродетели, но в глубине души я знаю, что нет такой силы, которая могла бы меня остановить. Ты понимаешь меня? Конечно, ты должна понимать это… Когда мы ехали в поезде, у нас были две верхних полки. Две ночи рядом, а внизу – чужие люди и горящая настольная лампа. Какая это была пытка… Тогда, в эти бессонные, мучительные ночи было сказано очень многое, и в частности, я поклялась, что в Москве я буду по-прежнему принадлежать ему. И могла ли я сказать «нет», когда даже мысль о могущих проснуться соседях не могла остановить совершенно безрассудного нашего поведения, п.ч. все же нервы у нас были не железные, а человеческие.

И вот Москва… Вошла в свою белую комнату, и сказала стенам, печке, ковру: «Ну вот». И всё, всё ответило: «нет-нет! остановись! Не сходи с ума!» А я не могу остановиться, не могу… В тот же вечер у меня был Кот и я рассказала ему всё, кроме того, что все уже кончено, т.е. кроме главного. Он был вне себя. Я первый раз видела его таким абсолютно вышедшим из равновесия, таким грубо-презрительным по отн. ко мне. Он был груб и цинично откровенен, нарисовал мне светлую перспективу, как Котову я надоем, как он бросит меня, а я пойду по рукам. Мне стало страшно, тем более, что сам тон Кота, его цинично-презрительный взгляд и злобно-откровенные слова наглядно говорили о том, на какое отношение к себе можно рассчитывать в этом случае. И все же я знала: остановиться не могу. Тем более, что Кот ведь не знает, что главный шаг сделан, иначе он м.б. и не говорил бы так. И все же его разговор произвел на меня огромное впечатление.

На следующий день мы увиделись в Институте. Это было 5-го, позавчера. Два часа бродили по Москве, я доказывала, что не могу принять роль любовницы, что я умру скорее, что мне не по силам такая ноша, что я уйду из Института, п.ч. иного способа побороть пагубную страсть не вижу. Он твердил, что это невозможно, что возврата к прошлому быть не может, что для разрыва в момент самого сильного пожара всех чувств нужна не человеческая воля, а мы ведь только люди. Весь вечер я была непреклонна, и хотя ломала пальцы и была напряжена, как струна, твердо стояла на своем. Обсуждать вопрос «да или нет» я отказалась, п.ч. объявила его решенным, и вопросом открытым считала лишь смогу ли я оставаться в Институте.

В конце концов, мы договорились в смысле, что все кончено. Да, забыла… В ходе разговора он спросил меня, согласна ли я стать его женой. Я ответила: «Нет, ни за что, никогда. Категорически нет». Я не могу без ужаса думать о том, что можно разбить жизнь такой прекрасной, настоящей женщины, как его жена. Нет, нет и нет. И все-таки, как страшно, Майка, что он предложил мне это! Ведь в этом и наше с тобою будущее, правда?

Ну, вот. Значит «разрыв». Прошло полтора дня. Не знаю, была ли это жизнь, нет, скорее какой-то мучительный бред, какая-то пытка, постоянная борьбы с собою. Не только вечера и ночи, я не говорю об этом, нет, даже дни являются мучением. Пойми, нету сил бороться с этой страстью. Иногда на несколько часов удается взять себя в руки, заставить думать о другом, запереть сердце на замок. Думаю: нет, смогу. И вдруг, чувствую: нет, нет, не могу, и сердце обрывается от страха перед силой и непреодолимостью этого влечения. Я так измучилась за эти дни, что это бросается в глаза. Товарищи спрашивают, что со мной. А что со мной?.. Ах, Майка! Все-таки, не уйти мне от этой тяжелой роли. Не уйти. Немыслимо видеть любимого ежедневно, работать под его началом и поддерживать с ним чисто деловые отношения. Тем более, когда он сам на грани сумасшествия… Если бы ты видела его позавчера… Майка, милая, сколько боли, сколько муки было в его голосе. Да что говорить… Если человек допускает мысль о разводе с женой, с которой прожил 25 лет, то очевидно, ему не до шуток. Так подумай сама: могут ли 2 человека, одержимых страстью друг к другу спокойно работать над темой «Экология с-х артели», и этим ограничиться? В человеческих ли это силах?

Боюсь, что из народной мудрости я могу извлечь только один философский совет: «Не теряй, кума, силы та йды на дно». Ах, если бы ты была со мною… Да что там говорить… Нет у меня иного пути… И как только говорю это себе прямо, сразу с ужасом думаю: а дальше? А последствия?

Конечно, мы говорим об этом и он свято гарантировал, что последствий не будет. Но Кот говорит, что это вздор, что срывы вообще обычны, а в таких условиях и вообще неизбежны. Аборт? Но ведь это первая беременность… Не слишком ли дорогая цена? Рожать? И об этом страшно думать в нашем, пока только социалистическом обществе. Примешь меня к себе с ребенком? А Григорий вот настаивает на этом. Вернее нет, не настаивает (как он может настаивать), но иногда так скажет об этом, что просто сердце замирает при мысли, какое счастье могло бы быть… А моя партийная специальность? Кто простит мне такое поведение?..

Итак, кончаю, родная. Ты так и не ответила на мое первое четырнадцатистраничное письмо на эту тему. Почему? Мне так нужен твой совет. Пиши мне много-много, очень умно, очень нежно и ласково. Мне очень нужна ласка и нежность, а их я нахожу у того, у кого не надо бы находить. Мишке я написала все честно и получила от него ответ, который посылаю тебе. Если бы я могла полюбить его! Умом я знаю, что здесь вполне применима песенка: «Счастье лежит у нас на пути, но мы проходим мимо». Прочти это чудесное, умное, глубокое и нежное письмо, и ты тоже скажешь, что это счастье. Но я не люблю его. Не люблю и всё. Господи, и зачем я полюбила Григория? Пиши мне, Маек!

Твоя Татьяна.

8.XI.50.

Вчера была у Вальки на вечере. Пошла ради Юльки Ольсевича, он заявил, что без меня не пойдет. Вечер прошел лирично, но без флирта. В 3 ч. мы ушли, и Юлька меня проводил до дому, поскольку транспорт не работал. Мы вели задушевные разговоры, смеялись, шутили, и даже смотрели в глаза друг другу, но все мои мысли, все чувства были с Григорием. Однажды он сказал мне: «Я хотел бы видеть, какою ты бываешь с молодыми людьми, в своей молодой компании». Если бы он видел меня вчера, он был бы доволен. «Тиха, печальна, молчалива» и т.д. А главное – сосредоточена. Конечно, разговаривала, смеялась, пела, но все-таки меня не было на этом вечере. Нет, не было. Потом мне пришла в голову дерзкая мысль позвонить ему. Попросила его к телефону. Услышала умный, чуть насмешливый и мягкий-мягкий женский голос. Вспомнила: «Красавица… Умница…» И голос подходит… Ну как он мог полюбить меня от такой жены? Ведь это значит, что только молодость моя привлекает его, п.ч. только этого одного у неё нету… Потом подошел он. Сердце застучало. «Григорий Григорьевич, я хочу поздравить вас с праздником». Молчание. «Вы слышите?» - «Кто говорит? Плохо слышно!» - «Григорий, я хочу поздравить тебя с праздником». – «Спасибо…» Все-таки голос задрожал… Неужели он может скрыть это от жены? Неужели она, так проникновенно умная, знающая его 25 лет может не видеть, что с ним творится? Не верю. Это не может скрыться от жены.

Прости меня, что я пишу тебе так длинно; но ведь если бы ты была здесь, тебе все равно пришлось бы выслушивать меня ежедневно. Ах, если бы ты была здесь! Меня очень мучит одна мысль. За эти дни я убедилась, что мое влечение к нему остается огромным, что я не живу без него, а существую, что все мысли, все чувства мои отданы ему. Но слишком больше места занимает в этом влечении случай. Не думаю, чтобы ты стала осуждать меня за это, да и не поможет ничему осуждение, но все-таки, это меня мучит. Пока мы были вместе, душевная близость, нежность, влюбленность – вот что гл. обр. толкало меня к нему. Но сейчас я вспоминаю гл. обр. самые жаркие, сумасшедшие минуты, и именно из-за них чувствую полную безнадежность отступления. Ведь это, наверное, очень плохо? Накал страсти спадёт, а дальше? А если и с его стороны так же? Пока что я уверена в том, что он любит меня. Но все говорят, что как только он почувствует себя окончательно собственником, он охладеет, разлюбит? Не знаю… Правда, пока было наоборот: ведь роман по сути дела начался со своего финиша, и тем не менее сила влечения и глубина привязанности с каждым днём лишь нарастали. Но м.б. это как раз потому, что с того первого раза он так и не получил меня больше? Все это мучит меня и тревожит. Я верю ему, верю в силу и глубину его любви. Но я ведь так хорошо знаю его… М.б. я потому и люблю его, что мне нравится его внутренняя, […], радостная любовь к жизни, к красивому, яркому, светлому. Помимо мы были в худ. галерее в Краснодаре и остановились перед дивной картиной: «портрет итальянки». Он смотрел долго, жадно и когда отошел, сказал, словно просыпаясь от дурмана: «О, великая сила женщины!..» И я как-то поняла, что верно немало было в его жизни этих женщин. И также жадно и страстно он относится и ко мне. Пускай он говорит, что никогда, никого не любил так (как меня), что никому не целовал рук, и не мыслил, что это возможно и т.д. и т.д. и т.д… Но все-таки, что я для него, как человек?.. Нет, все-таки человек… Вспоминаю Краснодар, наши длинные прогулки по бульварам, милые наши разговоры… Конечно, это была дружба. Немножко странная, в свете разницы возрастов, но дружба, основанная на очень большой близости и большом интересе друг к другу, как к людям. Или взять совершенно необычную прямоту наших отношений, постоянное стремление к абсолютной правдивости, как бы тяжела или м.б. некрасивой ни была правда. Не прикрытое называние вещей своими именами, сдержанность в произнесении красивых слов, которая придавала такой вес каждому все же произнесенному слову. Достаточно сказать, что слово «люблю» он сказал мне уже в поезде, а на вопрос его, могу ли я сказать ему это слово, я ответила: «Ужасно хочется, но всё-таки еще не скажу». Не хочется ни малейшей фальши в этих больших словах… Так значит, скоро он разлюбит и «бросит» меня. Но почему же, почему? Ведь он сам говорит, что это слишком большое счастье, что я не смогу долго любить его, что я слишком хороша для него. И когда он говорит: «Боже мой, ну до чего же ты хороша!» я сама верю ему… Правда, и в Москве говорят, что я очень похорошела. Почему же он должен разлюбить меня? Я не могу верить этому, и все-таки… верю. Ведь это все говорят в один голос… И потом, почему он разлюбит первый? Почему не я? Ведь я гораздо моложе, легкомысленнее, у меня впереди вся жизнь, а у него – вряд ли у него впереди еще много увлечений. Конечно, обо всем этом я у него спрошу. И пусть изволит рассказать обо всех своих люб. историях под слово коммуниста, что все правда.

Пиши мне.Таня.

P.S. Тетя Даша до того на тебя обижена, что часто плачет. Когда плохо – все, говорит, ко мне, а как хорошо – из сердца вон. Напиши ей спец. письмо. Целую.