Письмо

№ 32. 16.08. 50/VIII (16)

Ну, вот, проводила Лерку и осталась одна со своей печалью. Не могу передать тебе, как мне сейчас тоскливо и грустно, и кажется, как будто меня очень тяжело обидели. А суть в 2-х только что состоявшихся телефонных разговорах. Во-первых, звонил Андрей. Я тебе писала о нем в том первом листе вчерашнего письма, который не нашла и не послала тебе. Но вина в этом твоя, поэтому вторично не буду писать. В общем, Андрей – мой физфаковский однокурсник, а ныне аспирант 2 курса. Андрей звал меня в кино, я отговаривалась ленью, дождём, невозможностью достать билеты в воскресенье, присутствием Лерки и еще тысячей причин, но в принципе он меня уговорил и отправился на поиски билетов. Я просила его ориентироваться на 9 ч., но уже полдевятого, а он не звонит. Хорошо бы не позвонил вовсе, п.ч. у меня нет ни малейшего желания идти с ним в кино. У меня такое впечатление, что он совершенно не видит во мне человека, а это удивительно противно. К тому же он красив (это хорошо) и самоуверен (это отвратительно), и, кажется, отнюдь не робок. Поэтому я страшно злюсь, что не смогла отказаться прямо и решительно. Вожу его за нос, по крайней мере, месяц, о окончательно «отшить» как-то не умею, стараюсь быть вежливой и приветливой – а он это толкует в свою пользу. Поэтому, звонок Андрея был одним из факторов, решительно испортивших мне настроение. Но этого оказалось мало. Не успела повесить трубку – новый звонок.

- «Таню-ю-ша! Здра-а-а-авствуйте!»

- «Здравствуйте, кто это говорит?»

- «Ка-ак? Вы меня не узнаё-ёте? Это Ми-и-иша говорит!»

Удивляюсь – «Какой Миша?» - голос совершенно незнакомый. Вдруг мелькает оттенок, напомнивший мне Мишку Сатуновского. Воскликнула – «Ах, это ты Мишка!» и тут разговор прервали. Никто не звонит, проходит 15 минут. Я рассказала Лерке и отметила, что единственно на кого походил этот голос это на Вовку Григоровича, однако, с чего бы ему отказываться от собственного имени? Через 15 минут меня опять зовут к телефону. Милый мальчишеский голос говорит: «Здравствуйте, Таня! Я только что звонил Вале Б. и договорился с нею о нашей завтрашней встрече. Мне очень хочется с вами встретиться, прошу вас принять участие в нашей встрече, а все подробности вы узнаете у Вали.»

- «Кто это говорит?»

- «Вы никогда не угадаете.»

- «Но хоть Миша? Это вы звонили только что?»

- «Да-да, это я. Вы позвоните Вале, она вам все скажет, пусть это будет для вас сюрпризом».

- «Пожалуйста, могу позвонить».

Звоню Вале и выясняю, что этот самый «Мишка» звонил ей, рассказывал много подробностей из ее жизни, которые знает только Володя, звал на след. воскресенье в Кратово (т.е. к Володе), а затем заявил, что завтра он «с другом» явится к ней в 7 ч. вечера. Итак, это Вовкина штука. Если бы ты знала, как мне это противно. Я не могу тебе объяснить почему, ну что особенного? А мне почему-то просто гадко это. Пускай даже он « раскаялся», хотя я не верю этому ни на секунду, пускай он десятитысячный раз решил снова прийти с повинной головою, в расчете, что её меч не сечет. Пускай это скучно, ненужно, и не поможет уже ничему – но не это самое противное. Главное – зачем это шутовство? Зачем этот чужой товарищ, которого он просил позвонить? Что он, трусит сам взять трубку, трусит назвать свое имя? Поставить вопрос открыто? Я сама не нашла еще той «решающей» детали, которая испортила мне настроение и опостылила весь свет. Почему же мне так противно? Не знаю. Велела Вале сказать Мише, когда он позвонит (обещал позвонить ей через полчаса и узнать рез. нашего разговора), что мы его никогда не видели, не знаем и знать не желаем. А если за его спиною стоит Володя Григорович, то нечего ему трусить – пусть действует сам. Что же касается «самого» Володи Григоровича, то никуда я с ним не поеду и мириться с ним не буду. Понимаешь, бывают и в личных отношениях моменты, когда количество переходит в качество (и в хорошем, и в плохом). Я много прощала Володе, всегда веря, что все дурное в нем – наносное, случайное, а основа – очень хорошая. Настал момент, когда я перестала верить в это, и с тех пор Володя стал для меня чужим человеком, а он этого совершенно не понял. И то, что он рассчитывает получить мое «прощение» таким дешевым путём, путём грубого заигрывания – это как-то оскорбительно мне и больно. И в то же время, он чувствует, очевидно, что самому ему лучше мне не звонить, п.ч. добра не будет. А ты чувствуешь гнусность этой ситуации? Не знаю, но мне почему-то ужасно нехорошо. Отправила Лерку восвояси и решила пожаловаться тебе на злых людей, которые меня обижают. А в общем, сама не знаю, чего я расстраиваюсь, если уж кому расстраиваться надо, то это Вовке.

Зато у меня очень-очень хорошо с работой. В субботу, пока я ждала прихода Котыча, мне «подкинули» работу: сделать выборку по опр. системе из молотовской газеты «Звезда» по вопросу об укрупнении колхозов. Вопрос этот волнующе интересен и я взялась с большим удовольствием, но в «Звезде» очень мало материалов. Ед., что я вынесла – это огромное желание внимательно изучить все, что писалось об этом в «Московской правде» - ведь у нас укрупнение происходило в наиболее широких масштабах. И что же ты думаешь? Именно эту-то работу мне и поручил Котов на ближайшие дни! Ну не сказка ли это, когда тебе приходится делать то, о чем сама мечтаешь, и тебе же за это деньги платят? И вот теперь я жду понедельника не с жалостью об ушедшем воскресенье, а, наоборот, с нетерпением, чтобы отдохнуть за работой от этого неприятного дня. А вот с Котычем у меня просто беда. Я его все боялась-боялась. И вдруг перестала бояться. Это ужасно плохо. Когда я работала на физфаке у своего Бартика, – так назывался мой начальник – Г.М.Бартенев, – то я у него сидела в печенках и он, наверное, был счастлив, что от меня отделался. Он просто не сумел с самого начала меня поставить в подчиненное положение, в положение младшей. Ничего подобного! У нас были не только отношения равенства, но я постоянно над ним смеялась, шутила, подсмеивалась, а один раз мы поссорились, причем на сугубо личной почве, и не разговаривали, по крайней мере, месяц, и даже старались не встречаться. Вот они, служебные-то отношения! С Котовым я думала все будет иначе, п.ч. Барту было 35, а Котычу 50 и вообще я его очень уважаю. Но вчера, когда он пришел, я вдруг почувствовала, что в меня вселился тот же бес и что все погибло. Мне было до того весело, ты просто не представляешь себе, и опять все то же ощущение, что я – балованный ребенок, и что мне все можно. Я даже вышла из комнаты, сжала руки в кулаки, и твержу себе: «Ты с ума сошла, Танька, ну просто сошла с ума», а у самой душа смеется. Все-таки заставила себя быть серьезной и скромной, слушала указания Котыча, опустив глазки, и только отвечала: «Да, я понимаю». – «Хорошо, сделаю», и старалась не улыбнуться даже. Все же это мне не удалось. Он мне потом отвечал на вопросы, и я его ими измучила. А когда он вытер лоб платком и спросил: «А много у вас еще вопросов?» Я расхохоталась и безжалостно ответила: «Много!» И когда он не мог ответить на какой-нибудь вопрос, я молчала, но в глазах явно светилось восторженное: «Ага-а-а!» Ой! Прямо не знаю, как и быть. Мне ведь только позволь какую-нибудь вольность, потом никогда уже не усмиришь. Я так рада была, что попала в ежовые рукавицы, – хоть бы он со мной был построже. Все. За один день – 8 листов. Теперь не буду писать полгода, или, во всяком случае, до твоего письма.

До свидания. С приветом, Таня.