Письмо

№ 8

Февраль, 50 г.

Милый братец кролик, она же сестричка!

Вот я пишу тебе письмо, причем тороплюсь, дабы отправить тебе его одновременно с деньгами и бандеролью. Кроме того, я нахожусь в каб. политэкономии нежрамши с утра, а сейчас 16.30. Жрать (кушать) хочу как сорок тысяч братьев. А почему нежрамши? Из-за снижения цен. В магазинах такое, что Тоня не вернулась к половине первого. Рада ли ты снижению цен? Мы все тут ужасно рады, и не только желудком, и душою. Радуемся и гордимся своей чудесной страною. Правда, хорошо? Все-таки такого снижения не ждали.

Что тебе написать о твоих делах? Из Гомеля ничего не было кроме телеграммы Алексейчика и письма из деревни Дудники. У меня его сейчас нет с собою, пошлю тебе его завтра отдельно. Зинка звонила раз, но ничего особого не сказала. Мне она что-то сильно разонравилась за последнее время: вроде и недурна и то-се, а превращается в типичную озлобленную старую деву. Ужасно она мне не нравится. При тебе это она рассказывала о встрече в Ленинке с женою Федорова? Помнишь, она сказала: «Она мне д.была бы быть благодарна, что я ее мужа не соблазнила»! Я тогда ей хотела сказать: «А разве ты не все силы приложила, чтобы его соблазнить? Не от тебя, братец, это зависело», да ну её, жалко. И вообще, её дело. А все-таки противно. И вообще, все эти ваши разговоры о «соблазнах» и т.д., перемежаемые нежными обращениями вроде «мерзавки» и «суки», носят неприятный налет все той же старой извечной богемы, о которой тошно вспоминать, чего-то ужасно ненужного, пустого и скушного. Как будто вы стоите в стороне от основного потока жизни. Я не говорю по существу, понимаешь, о тебе. Это глубоко слишком и слишком сложно. Но по форме это так, а у Зинки, я боюсь и по существу тоже. Когда-то я радовалась, если, возвращаясь домой, заставала у нас Зинку, а последнее время наоборот, как-то портилось настроение. Когда она у нас – в комнате словно душно, она своей скукой, чудными и неприятными словечками, стародевьей злостью и колкостью удивительно приглушает и забивает весеннюю свежесть жизни… Опошляет она жизнь. Возможно, за это и ненавидел ее твой Артименков. Мне очень хотелось бы, Майка, чтобы ты хоть раз в жизни накрепко сдружилась с теми людьми, которые действительно делают жизнь, а не только созерцают, с людьми активными. Это самый лучший народ. Конечно, смешно идеализировать целую категорию людей: среди коммунистов, даже настоящих столько же людей с отвратительным характером, глуповатых и пр.м.пр. сколько среди остальных. Но в целом… радость жизни, ее прелесть все это как-то удивительно ярко воспринимаешь, когда прочно входишь в число этих людей.

Ну, скажешь, моя сестра расфилософствовалась. Это верно, я тут наплела и лишнего, вернее не сумела правильно выразить то, что хотелось. Но:

1) говоря о коммунистах, я имею в виду не людей с партбилетом (например, нашу А.И.), а людей, активно строящих жизнь, и потому вдвойне, втройне больше любящих ее. Это в отличие от Зинки. За что ей любить жизнь? За Федорова?

2) м.б. ты так поймешь между строк, чего не получилось у меня. М.пр., когда мне было совсем уж плохо, я как-то ночью подытоживала результаты жизни своей, твоей и прочее. Это было что-то вроде бреда, п.ч. я совсем уж готова была к смерти, а в нормальном состоянии все-таки до этого не доходила. Но хорошо помню, как планируя свое «завещание» наказывала тебе «Майке вступать в партию». Потом, придя в себя, я взяла эти слова обратно. Нет, таким внешним ходом ничего не сделаешь, партбилет это еще только форма. И все-таки эта мысль, мелькнувшая в «предсмертные минуты» не была случайной.

Ты только не злись, ладно? А то начнешь злиться еще.

Чтобы тебя успокоить бистро-бистро излагаю главные конкр. события в нашем […] кругу.

Во-первых, В.Григорович ко мне подлизывается. Но как! Это сказка, достойная Шахрезады. А скорее всего – это умора. В первый раз я его увидела в вечер твоего отъезда. Я разговаривала с предс. аграрной секции, а он подошел. «Здравствуй, Танюша!» Умильная улыбка и пунктиром, сзади виляющих хвост. Мне стало смешно, и я не сумела принять необходимого байроничевского вида. Кроме того, кругом было много народа, а потому долго не подавать ему руку значило привлечь внимание, поэтому я, не глядя, протянула ему руку (помедлив, сэр, помедлив) и продолжала разговор с Главным Аграрником. Я говорю, а В.Григорович стоит, слушает и вставляет слова. Говорю: «Мне надо достать Мишкин диплом, а где не знаю». В.Григорович верть хвостиком: «А Грудинин сегодня на партсобрании будет, т.ч. ты его увидишь…» и т.д. и т.п. Потом был актив, где он опять подлизывался. Потом было «перед партсобранием», где повторилось то же. Потом прошло еще десять дней и все то же, все тоже. Я с ним не разговариваю, отвечаю односложно и ухожу, но при этом до того смеюсь, что В.Григорович видит, сколь мало у меня на него зла. Это я уж гонор держу только. И тем не менее, чем прежде, на вечер мы его не позвали. И оповестили его (после, случайно), что против его участия была не я и не Тосюка (вернее, не только мы, но и ряд товарищей). Теперь он сугубо подлизывается, а мне его жалко. Скажешь, «пожалел журавль волка, пожалела Таня Вовку». Да, это верно. Но ведь сердце-то не камень. Лерка меня презирает и за дело. Вернее, я ей не говорю, конечно, как мне хотелось бы помириться с Вовкой, но сказать об этом значило бы обречь себя на вечное презрение, но на вопрос о том противно ли мне от его подхалимажа, я призналась, что ничего мне не противно, и в этом вся беда. Ты одна, голубка-лада, знаешь, как все-таки много для меня значил этот лицемерный товарищ. Очень, очень много. И никакие подлости с его стороны не могут до конца уничтожить старую привязанность. Вовка, он такой «свой», такой близкий, что и жалко его, и исправить хочется, и просто эгоистически хочется побыть с ним. Ну, ладно, презираешь? Ну и презирай. А вообще, все это так, мелочи жизни.

На вечере царем был Юлька Ольсевич, который упленил меня и Лерку, а сам пленился Валей. Смейся, паяц, все его же! Валя же пленилась Алексеем Петровичем Козловым. Более того, они вроде собираются восстановить былую любовь.

У Витьки с Леркой – всё. Витька вернулся к Каме, а Лерка к Ю.И. Вообще, все возвращаются к старому. Не влюбиться ли в Котьку?

Ну, все. К Суховерке зайду сегодня насчет писем Зинке оставленных. Бандероль по Щедрину шлю. Денег папа дал 345 р., из них же пошлю бандероль, письмо и сам перевод, т.ч. получится, вероятно, 340 р. С деньгами у меня не то что швах, а мягко говоря, трагедия.

Лекцию прочитала отличную. Захаров сказал, что можно сразу выпускать меня для чтения лекций в столичном ВУЗе, ребята слушали все до одного от начала до конца и сказали, что Рыбаков, который в свое время читал нам переходный период, не годится мне в подметки.

Я, понятно, рада. Сегодня сдаю Соколову I главу (первую!). Ох, ох, ох!

Дело плохо.

Ну, целую тебя. Чего ж ты обещала много писать, а молчишь? Привет тебе от Лерки, от братца Юрочки, от Юрия Ник. и от Леркиного Вальки.

(подпись)