Письмо

17/V-56 г.

Пекин

Дорогая Танюша!

Если б ты знала, до чего мне сегодня грустно, – сама не знаю почему. Скоро конец учебного года. Надо бы этому радоваться, как-никак, какой-то отдых, море… Но только меня это мало радует. И я сама не знаю, чего мне надо и что меня может обрадовать.

Я уже давно перестала ездить в город, в магазины, почти не бываю на экскурсиях. Уже больше 3-х недель, как мне нужно было получить вещи из химчистки и 2 готовые платья. А я ни разу не была в городе. Мне некогда – и не хочется. Мне всё, всё надоело. Я соскучилась по человеческому разговору, – по тому, который я называю человеческим. Ты, наверное, это поймешь. Соскучилась по стихам, по задушевной русской песне, по Третьяковке и Владимирской Богоматери, – по тому, что мне нужно, как воздух, и чего нет у меня не только в Пекине, но и в Туле. А на самом деле я, наверно, больше всего соскучилась по одиночеству. Потому что и стихи, и песни, и даже Владимирка, – если их нет перед глазами, всегда есть в сердце и в душе. Стоит побыть одной, и они придут, встанут в памяти, зазвучат…

Помнишь, бывало, в студенческие годы вы с отцом уезжали отдыхать, а я оставалась в квартире, одна… Это было для меня лучшим отдыхом, самым лучшим отдыхом на свете. Приедешь с работы, если хочешь – ляжешь спать, еще лучше – возьмешь книгу, надоест – выйдешь на улицу, пройдешься по мосту, по набережной, придешь домой, согреешь чайник, посидишь у окна, посмотришь на звезды, послушаешь музыку…

А сейчас, Танюша, я ведь совсем, ни минуты не бываю одна. Вот только по субботам, когда П.Г. уходит играть в пинг-понг, а ребята уже спят. И то тётя Тоня почти всегда тут. Мне подумать самой с собой некогда. Я всё время как преступник под надзором. Утром встаю с сознанием того, что спать нельзя больше, это преступление, днем иду обедать с сознанием совершаемого проступка, если не преступления: ребят укладывать надо, с ними сидеть, а я иду обедать. Вечером, если не на работе, опять все время это чувство: если гуляю с ребятами – почему не работаю? Если работаю – почему не гуляю? Даже если встречу кого-ниб. на улице, остановлюсь поговорить, опять преследует эта мысль: сейчас кто-ниб. увидит, скажут: а, стоит болтает, а с ребятами некогда погулять. Словом, надоело мне это все до последнего предела. Я, конечно, прекрасно понимаю, что никакого иного варианта нет и не м.б., и так будет всегда, и т.д. и т.п. – но…

Ты спросишь, почему это сейчас встал этот вопрос, а не в Туле. Видишь, в Томске и в Туле еще я была отчасти как сонная муха. После такой тяжелой юности и всего пережитого, наверное, нужен был отдых, похожий на сон, или на усыпление. И работы было меньше, и домашние хлопоты отупляли, и ребята были совсем маленькие. Да и образ жизни, размеренно-спокойный, однообразный, наводил сон. А сейчас я все время думаю. Ночью лежишь, не спишь, думаешь обо всем… Думаешь – а хотеть – нечего. Я ничего не хочу – понимаешь или нет? Я не знаю, чего я хочу. Хочу чего-то, чего не может быть. Чтоб мне снова было 20 лет, чтоб учиться, – господи, даже смешно. А реального, того, что может быть – не хочу. Не хочу возвращаться в Тулу, ходить в Тульский театр, в баню и на рынок, играть в карты по субботам и читать лекции заочникам. Не хочу ехать на дачу летом, ремонтировать квартиру, покупать мебель… Не хочу молчать, не хочу разговаривать. Можно так жить? Наверно, нельзя.

Смысла я не вижу в своей жизни. Ну, зачем я живу? Говорили когда-то про меня красивые слова, что и умная я, и талантливая, и прочее. Да и сама я знаю, что было мне дано от природы не так уж мало. Но что из этого? Что я сделала, что сделаю? Вижу кое-что иногда яснее других, м.б. немножко больше думаю. Но что из этого, что из этого? Если и был ум, уходит он в рефлексию, ищет корней и нитей, а зачем? Кому они нужны? Не вовремя я родилась, наверно. А м.б. вообще не стоило родиться. Ничего я не хочу, и особенно не хочу понимать. Тула, Тула… Вот город, которого не надо понимать, потому что он весь понятен. Есть же и люди такие, как Тула. У каждого человека есть сердце, состоящее из 2-х желудочков и 2-х предсердий. Сердце гонит кровь. И кровь у всех людей красная. Ну, и что еще надо? Остановится сердце, перестанет двигаться кровь, и человек умирает. Умрет – и всё. А с ним вместе – его вселенная, его солнце и звезды, мечты и надежды, мир, чудесным образом отраженный в его мозгу. Мир один – а сколько отражений этого мира, ужасного и прекрасного…

Вот узнали мы сегодня о смерти Фадеева. Он был писателем, и талантливым, написал неплохие книги. Но, наверное, он был талантливее своих книг, потому что лучшую из своих книг он унес в могилу. Зачем он это сделал, и почему? Наверное, потому, что знал, что никогда не напишет ее.

А один ташкентский врач, Михайлов, – кажется, я писала тебе, – 6 лет сохранял тело сына, утонувшего в реке, надеясь вернуть ему жизнь. И был убит накануне последнего опыта религиозными фанатиками. Это было в 31 году, это не вымысел. Как же он умел хотеть!

Да, Танюша, – много на свете хороших вещей: и цветы, и звезды, и песни, и страсти, и прекрасные подвиги, и мучительные поиски творческого ума… И вера в победу света над тьмой.

Знаешь, я иной раз думаю о будущем. О том далеком будущем, когда не будет уже нас с тобой, не будет и наших детей, и совсем другие, новые люди будут воспринимать, отражать и творить мир. Все-таки они будут похожи на нас, потому что у них тоже будет красная кровь и сердце, состоящее из 2-х желудочков и двух предсердий. Как ты думаешь, они будут счастливее нас, или нет? Жизнь, конечно, будет другой. Но счастье?

Больше 100 лет назад умер Пушкин. Жизнь тогда была совсем другая – а как близки мне его строчки, как созвучны они с тем, что чувствую я сейчас: и поиски смысла, и мысли о счастье, и ясное, прозрачное, чистое отражение моего мира. Он умер в 38 лет, не выдержав борьбы с жизнью.

Жизнь изменилась, не правда ли? Добро торжествует над Злом. Найдутся когда-нибудь и ключи к человеческому счастью, – к счастью людей, а не человечества. Будет всё. Родится человек, равный по силе мысли Марксу, и скажет: это так просто, стоит только захотеть, и все вы будете счастливы. Стоит только захотеть!

Помнишь, Танюша, Диккенса, – «надо только сделать усилие»… Бедная, смешная тетушка, она так верила в целебность своего рецепта.

Всю жизнь мы делаем усилия. Сегодня, завтра, послезавтра. И потому живем. А кто не хочет больше делать усилия, тот умирает. Я не хочу умирать, хочу жить, и конечно, буду делать усилия.

Перечитала сейчас это письмо, – оно получилось какое-то мрачное. Ты не придавай этому большого значения. Я здорова, и это – пройдет. Завтра четверг, рабочий день, – утром встанет солнце, и другие мысли придут в голову. А сейчас 2 часа, П.Г. давно спит, только мне не спится. М.б. в субботу или в пятницу я напишу тебе веселое и радостное письмо о чем-нибудь или ни о чем.

Правда, – прошу тебя, не придавай ничему слишком большого значения, – не стоит оно того. Все минует, все пройдет, что пройдет, то будет мило. А м.б. не стоит отправлять таких писем? Ну, если я и отправлю его, ты считай его неотправленным!

Крепко целую тебя. Любящая тебя сестра М.

Целуй девочек и Мишку. Папе передай привет большой, а писать ему мне сейчас трудно, пусть не сердится. А м.б. и напишу.

P.S. Пришли мне посылку: вкусных конфет и соленых печений-крекеров. Ладно? И Красного мака флакон. И еще несколько крупных бигуди.

Еще раз целую. Майя.