Письмо

1956, май.

Дорогая Танюша!

Только что получила твое письмо и сразу начинаю писать ответ. Это не значит, конечно, что также быстро закончу и тем более отправлю. В последнее время много писем я вообще не отправляю: напишу и порву или все откладываю отправку, пока устареет всё и уж не стоит посылать.

Ну, во-первых, очень рада тому, что твоя диссерт. эпопея подходит к концу. Всей душой желаю защитить до лета, чтобы отдых не оказался испорчен. Радуюсь и тому, что ваши материальные обстоятельства пошли в гору, – теперь, тем более, окончив курсы кройки и шитья, ты соорудишь себе гору модных ситцевых туалетов, и перегонишь меня. Это, кстати сказать, не так мудрено, как платьев у меня не много. Сшила я себе на эту зиму три шерстяных платья: синее, желто-зеленое и красное, 2 халата и еще 3 летних. Лучше всего получился серый костюм, о коем я, кажется, уже писала. Еще купила я нам с тобой по отрезку легкой шерсти цвета крепово-бежеватого, на платье или платье-костюм. П.Г. привезёт. Еще мне нравится из летних платьев зеленое крепдешиновое с большим декольте. Оно обрисовывает мою изящную «девиiцью фигурку». Халаты тоже ничего, особенно красный. А второй халат – японский, светло-лиловый, просто соблазнилась экзотикой. Рукава – во рукава, длина – во длина и проч.

Вот таковые туалетные дела.

Ну, домашние дела… Ах, домашние дела! Ребята продолжают расти, болтают много, становятся все забавнее и забавнее. Вчера я гуляла с ними в саду, они пожелали кататься с горы (знаешь, деревянные горы, типа тех, что в Р. называются американскими, а в Ам. – русскими) – и катались часа 2 совершенно самостоятельно: сами залезали по лестнице, сами скатывались и сами снова залезали. Только Татка время от времени прибегала ко мне с жалобой: «попа бо-бо!»

Олька уже стала пользоваться местоимением «я» и «мой» вм. «Оля» и «Олин». Говорит «я хочу гулять!» «Мне дай!» «Моё платье».

Ирка у нас в наиболее тяжелом положении. Тетя Тоня с ней заниматься не желает, у них взаимная антипатия, а нас почти никогда нет дома, когда приходим, то страшно усталые, не до неё. Раньше отец с нею занимался и они друг с другом ладили, а сейчас он на нее кричит и ее частенько шлёпает довольно основательно. Она однажды заявила ему, что он ей надоел, и она от него уйдет. «А куда же ты уйдешь, где ты будешь жить?» – «Я к дяде Вите жить пойду». Сейчас она больше привязана, пожалуй, ко мне, чем к нему.

Что будет у нас летом, я представляю себе с трудом. Ясно, что П.Г. поедет в Союз. Но когда у меня будет отпуск, когда я смогу выехать, согласится ли А.Г. ехать с ними и оставаться в Бэйдехе одна, без меня – не могу предугадать. Ирку П.Г. не хочет брать, – да и то сказать, 18 дней в дороге, по жаре – не легкое дело.

Я в первый раз узнала из твоего письмо, что у Катьки и Лерки уже произрастают сыновья. Передавай им обеим от нас обеих горячие поздравления и наилучшие пожелания. Тетю Дашу поздравь, напиши обязательно, как выглядят мальчики, на кого похожи и все остальные подробности. Как К. отнеслась к рождению 2-го сына? Как Серега смотрит на братца? Почему же ты раньше не писала?!!

Больше всего меня поразили новости о Зойке. Ей тоже передавай большой привет, пусть она мне напишет. Что же это за сценарий? Каково твое мнение по этому поводу? Как ее личные дела?

Гелка мне ничего не писала и я о ней ничего не знаю. Это, конечно, ужасно жаль, что им так трудно жить. Напиши обязательно подробнее, как у них, что она делает, как парень, как отношения с М.

Передавай привет В.П. Брегман. Очень приятно знать, что она помнит обо мне и справляется.

Ты вот пишешь, Танюша, что тебе очень грустно жить без друзей. Конечно, это грустно. И все-таки лучше всего стараться поддерживать связь со старыми друзьями, новых действительно трудно заводить. Думаю, что дело тут не в характере. У меня характер легкий, уживчивый, а друзей настоящих и у меня ни тут, ни в Туле не появилось. Сходишься, сближаешься с людьми уже теперь только «на одной волне», а не целиком. Это приятели, приятельницы, а не друзья. Друзьям можно доверять душу, а с приятельницами – только отводить душу.

Сейчас у меня тут есть, можно сказать, 2 или 3 приятельницы, две замужние, одна – нет (это знакомая П., его бывшая студентка). С одной мы «подружились» потому, что комнаты рядом, дочка у нее Ирке ровесница, да и характер общительный, веселый. Мне она симпатична. Ну, посидим, покалякаем, в магазин иногда съездим вместе, когда придется, деньжат друг у друга подстрелим. Словом, «хозяйственная дружба». Вторая – твоего возраста, двое ребят у нее, старшей 11, младшему 8. Круг интересов у нее далеко не соответствует моему, но сблизила нас общая или сходная семейно-личная ситуация. Посидим мы с ней, бывает, вечерком, расскажем друг другу, что на сердце наболело, пока мужья в биллиард шары гоняют, подумаем, как быть, как поступить в том или ином случае, – ну, и всё. Да еще отчасти побаиваемся друг друга: «вдруг продаст?» Разве это дружба настоящая?

Ну, кончается мой обеденный перерыв. Через 10 минут надо ехать на заседание кафедры. Эх, Танька, Танька! Как грустно, что ты так далеко, и так редко пишешь письма… Разве по письмам можешь ты представить мою жизнь? Надо пожить здесь, повариться месяца 2-3, тогда получишь кое-какое представление. Вот приедет П.Г., кое-что расскажет, да и то, я уверена, совсем не то, что рассказала бы я, потому что глаза у нас разные.

Вот ты спрашиваешь, «обошлись» ли наши дела, для успокоения или по совести написано последнее письмо папе и т.д. Эх, ну как мне ответить на этот вопрос? Все так невозможно меняется, сегодня так, завтра иначе, ничего я не могу сказать… Ничего! Тревожно мне, неспокойно, и мучительно, и хорошо. (Перерыв!)

Ну, вот – половина первого. В основном закончила подготовку к завтр. дню. Завтра у меня письменная работа: сочинение на тему «Образ моего друга». Сначала я им прочитаю образец, кот. только что сочинила, взяв прообразом твоего Мишку и объединив его с Мишкой же Топером, и еще несколько (но не очень) идеализировав.

День у меня сегодня (как и очень часто) был оч. тяжелый: с утра 4 ч. занятий, потом перерыв на обед, во время кот. я получила твое письмо и начала отвечать, потом кафедра, кот. прошла не идеально, т. что мне предстоит еще не оч. приятный разговор по этому поводу (не знаю, что неприятнее: когда тебя ругают, или когда тебе надо кого-то ругать?), потом семинар по съездовским материалам, и только в 10 ч. веч. я села готовиться, и сидела 2 1/2 часа… Вставать завтра в 7…

Очень трудно. Но, конечно, физическая усталость – это еще не беда. К сожалению, и в отношениях с людьми тоже много трудностей.

Я уж не помню, когда именно я писала последние письма. За это время у меня сменилось несколько «эпох». Самая яркая эпоха – это был период конференции. Там было очень интересно, мирно, весело, я была довольная и даже красивая. (Ей-бо!). Эта «эпоха» закончилась серией развлечений и экскурсий, о коих я, кажется, писала или тебе, или папе (что, по-видимому, одно и то же!). Из этих экскурсий, кроме театра, очень хорошо было на Великой стене. До сих пор с нежностью вспоминаю эту поездку: просто, мило, задушевно.

Потом был напряженный и трудный период, – возвращение к прерванной работе, недоделки, хвосты, накопившиеся за 3 недели нашего отсутствия, и многое другое.

Потом были праздники. Они прошли довольно бледно. Был вечер в нашей гостинице, на кот. были приглашены наши кит. товарищи, но этот вечер был слишком многолюдный, концерт слишком длинный и не оч. интересный. Впрочем, мы не оч. смотрели. Между прочим, там был один любопытный эпизод: выступал один участник первых маёвок в Китае, старик-пенсионер, бывший моряк из Кантона. И когда он говорил по-кит., все наши товарищи были в полном недоумении: никто не понимал ни слова. Лишь в русском переводе они поняли, о чем шла речь. Кантонский диалект для них оказался ничуть не ближе, чем язык Индонезии или Бирмы (равно как англ. или франц. – всё равно ровно ничего не понятно).

Сейчас наступил, кажется, 3-й период – относительного равновесия. Эх, Танька-Танька! До чего же противная вещь – бумага. Пишешь, и сама видишь, что совсем ничего не можешь выразить. Чорт знает что. Вот ведь, были же на свете и Пушкин, и Чехов, и Толстой, и Щедрин, – брали они такую же ручку, такую же бумагу, писали – и их понимали не только родные, не только современники, но и мы сейчас понимаем, изучаем. Изучаем, а не научаемся. Ну, что вот я Щедрина изучала, – чему научилась? Ничему. Самых простых мыслей и чувств выразить не умею.

Ну, ладно. Т.к. ни Чеховым, ни Щедриным мне всё равно не быть, буду писать, как умею.

Ты спрашиваешь, получила ли я посылку и какое впечатление произвели подарки, в частности, коробка. Что касается нас, то нам она оч. понравилась. Ну, а что касается хозяина, то этого я знать не могу, мое дело было передать по назначению, вот и всё.

А духами в посылке ничего не пропахло, или м.б. выветрился запах, пока она шла.

Ты пишешь, что на тебя произвела сильное впечатление история с Охрименко, о кот. я писала. Да, конечно, история впечатляющая, поэтому я и рассказала тебе о ней. Разные бывают случаи в человеческой жизни. Ты говоришь в этой связи о фатальности – и о воле. Но я именно эту сторону и имела в виду – ведь он с самого начала знал об опасности, и ждал ее все время, – и все-таки шел! Вот это-то и удивительно мне казалось. Ведь естественно же было именно не идти. Почему же он шел? Ведь ничто его не заставляло, и ничего даже не сулило впереди важного, необходимого, полезного. Что же все-таки заставляло его идти наперекор голосу разума? Азарт, желание испытать меру своих сил, бесстрашие, – как ты думаешь? Я не знаю. Или просто интерес, любопытство, которое выше, сильнее оказалось инстинкта самосохранения?

Очень интересная история. Ну, ладно, бог с ней. Поговорим о другом.

Дома у нас сейчас стало спокойнее, это правда. Но ты понимаешь, Танюша. Это ведь ни о чем не говорит. Собственно «беспокойство» было связано с настроением П.Г., которое, в свою очередь, было обусловлено его служ. обстоятельствами. Сейчас он настроен лучше, заканчивает курс стилистики, сборник упражнений к курсу. Ему не нравилось, что я взяла студ. группу, но теперь уж об этом что говорить, когда год кончается, – в буд. году у меня, вероятно, будет другая работа, а какая именно – пока судить трудно.

Да, видимо, со времени последнего письма многое изменилось. Только вот не знаю, в какую сторону. Да и вообще, можно ли говорить о «сторонах», когда речь идет о такой сложной штуке, как жизнь? «Улица, улица, ты брат, пьяна – левая, правая где сторона?»

Хочется мне отдохнуть. Но как отдохнешь? Если не на работе, значит дома, с ребятами, а с ними ведь еще хуже дёргаешься. В воскресенье собираемся съездить куда-нибудь всей семьей, с ними вместе. А в след. воскресенье или еще как-нибудь хотела бы я поехать куда-ниб. на экскурсию со своими студентами, а м.б. объединить все 4 гр. III курса и вместе поехать в Летний дворец, на Душистые горы или еще куда-нибудь.

Ну, Танюша, надо, наверное, кончать. Не знаю, удовлетворит ли тебя это письмо. Ты просишь рассказать о себе подробнее, но я, правда, не умею. Что рассказывать-то? Всё какие-то кусочки, отрывочки, мелочи в голову приходят, а общего ничего не вспоминается. Если бы лично разговаривать, то м.б. из этих кусочков и составилось бы что-ниб. цельное, а так - ? Завтра, вчера, сегодня… Вот недавно сидели мы в преподавательской, говорили о Москве, какая она красивая, как в ней жить хорошо, интересно… Так мне не захотелось в Тулу свою возвращаться! Всего ведь 180 км каких-то, а все-таки далеко. Не знаю, как оно все получится, а хотелось бы мне на годик, – ну, хоть на 58/59 (?) прикрепиться к годичной аспирантуре в М., пожить немного по-прежнему. С П.Г. я еще не говорила об этом.

Не знаю, писала ли я тебе, что Тамарка собирается переезжать в Горький. Тогда у меня в Туле совсем никого не останется. Ох, тоскливо! Если б ты знала, как мне сейчас тут из-за этого трудно! Все-таки необходим человеку друг одного пола. Муж, он, конечно, муж и есть.

Как бы мне хотелось спокойно посидеть, поговорить обо всем на свете, а особенно о людях. Почему одни люди такие, другие такие, третьи такие? Одни смелые, другие робкие, одни веселые, другие грустные? Смешно я пищу, правда? Почему одним нравятся одни, другим другие? Вот есть тут один профессор – биолог, не знаю, как его зовут, он мне раза 3 представлялся, да я все забываю. Я его просто не выношу: маленький, круглый, руки липкие, и сам липкий. А вот Марта (девушка, о кот. я выше писала, томичка) ему вполне симпатизирует, разговаривает с ним, даже прогуливается иногда по садику. И наоборот. Есть тут тоже один дядечка, я считаю, вполне ничего, приятель П.Г., – я с ним с удовольствием болтаю, он всякие интересные вещи рассказывает, и собой, можно сказать на 4+, – а собственная жена к нему равнодушна. А другие дамы на него с завистью поглядывают: ах, душка! Правда, седой. Ерунда какая. Время уже 2-й час. Надо спать, а не чепуху болтать.

Крепко целую тебя, Танюша. Передавай большой привет Мишке, целуй девчонок. Папе тоже передавай привет. Я ему кажется, на днях послала письмо.

Любящая тебя, очень усталая, немножко счастливая, немножко несчастливая сестра.