Письмо

5.1.52.

Дорогой зверек, сестра!

Пишу я тебе своё последнее письмо из града Тулы. Отсюда – необходимость известного «обобщения», выводов. Как я уж тебе писала, город этот мне глубоко симпатичен. Прежде всего, он большой. Я уж зятю говорила, что мне как-то гораздо более по душе улица, у которой конца не видно, за которой не видно поле, нежели улица маленького города, где ни минуту нельзя забыть о его чрезвычайной ограниченности, о затерянности его в необъятных сельских просторах. В этом отношении Тула – прелесть, п.ч. у ней не видно конца ни в одном направлении и сколь я далеко не ходила, до конца не добиралась, и самое сознание, что до него далеко меня как-то радует. Зять держится прямо противоположной т. зр. на величину города и называет меня завзятой горожанкой. Центральные улицы прекрасны: обилие магазинов, в т.ч. много ничем не уступающих Москве, много прекрасных зданий, очень красивые церкви и соборы, и еще – горы. Одна гора от рынка к колокольне чего стоит! Очень хороша! Вообще улица Коммунаров мне гораздо больше нравится, чем Советская и я не пойму, почему зять считает главной Советскую? А одно кино «Центральный» чего стоит! Мне жаль, что я так и не успела побывать у него внутрях. Также приятны на глаз дворец пионеров и твой роддом. Была я и в захолустье, в Заречьи, например, на ул. Горького, ул. Герцена и пр., а також на ул. Ленина, где живет Гамова – и эти улицы также произвели на меня впечатление самое отрадное. Особенно по сердцу ширина улиц, кажется, я не видела еще в Туле ни одной узкой улицы. Одним словом, город как таковой одобряется полностью.

Что касается дома, где я имела честь проживать, сиречь квартиры Черемисиных, то я здесь чувствую себя гораздо лучше, чем дома, не говоря уже о санаториях и домах отдыха. Для меня самой этот факт остается полунеобъяснимым, ибо тебя нет, а зятя я вижу чрезвычайно редко, и неужели уж его присутствие так мою жизнь скрашивает? Сие, конечно, явление положительное, но вряд ли оно способно объяснить, почему у меня при мысли об отъезде сердце от тоски сжимается. Я над сим явлением размышляла неоднократно и вот что отметила. Во-первых, мне грустно уезжать от тебя. Хоть я тебя и не вижу, но все-таки ежедневно пишу и от тебя получаю длинные письма и вроде, все время знаю, что у тебя и как. А уеду – и сразу эта связь оборвется. Ведь зять не станет писать. А м.б. ты будешь писать, а он отправлять? Каждый день – сводочку о здоровье, а, Маюш? Поставь себя на мое место, и ты не сможешь отказать. Куплю тебе завтра открыток и адрес надпишу, ты их заполняй, а зятюшка будет посылать.

Итак, это одно. Всякий раз, как прохожу, или проезжаю мимо твоей темницы, сердце болеть начинает, что надыть уезжать. Второе, – это общая атмосфера. Ты знаешь, как гнусен, тяжел, пропитан лицемерием воздух у нас на Пятницкой. У вас же он совершенно чист, и дышится легко, здесь можно отдохнуть всерьез, по-настоящему. В доме отдыха меня мучили люди, во-первых, их обилие и даже изобилие, во-вторых, шумливость – анекдоты, страшные истории во время мертвого часа и ночью после отбоя без конца, в-третьих, и это главное, пошлость всех этих разговоров. Самое это слово «пошлость» преследовало меня в этом доме отдыха, п.ч. оно невольно приходило на ум двадцать-тридцать раз в день. Мне казалось иногда, что я становлюсь вообще человеконенавистником, что мне все люди тошны, что я просто больна, но нет, ведь та же Нина мне была вполне по душе. Но эти разговоры о местных интрижках, обсуждение последних сплетен, зависть к преуспевающей курьерше из Нинкиного Института – этакой развязной бабенке, которая быстро обзавелась хахалем, и все это в течение 8-10 дней. И подхихикивание: «И что это вы, Таня, все одна и одна, в молодости так нельзя. Вы бы с молодыми людьми повеселились, авось какого-нибудь и подцепили бы!». Ведь растерзала бы, а тут надо еще вежливость сохранять. Но все равно я была белой вороной, рассказывая скабрезные анекдоты на меня поглядывали виновато, а я – я, конечно, в этой обстановке вечером теряла тот душевный покой, который приобретала в длинных дневных прогулках. Ну, а когда все растаяло и прогулки стали невозможны, – я, конечно, тут же сбежала.

Письмо заканчиваю утром.

Проводила зятя на работу, любезно с ним простившись и получив заручку, что вы приедете в Москву, как только тебя выпишут. Гляжу я грустными очами на фатеру и на Суффикса и кажется мне, что в первой я век жила, второго же век знаю и с обоими жаль расставаться. Прощайте, мои милые, прощайте!

Да, я ведь штапелей укупила изрядную долю. Это мне, я считаю, удивительно повезло. Я ведь ходила-бродила по магазинам ежедневно часа по 1.5 – 2 и в Универмаге штапеля вовсе не было, а в Ростекстилях только тот зелено-сине-красно-бесцветный, он же и ужасный. Отчаявшись найти что-либо и дожив до перерыва, я пообедала и явилась домой. Затем, с отчаяньем схватив деньги, объявила зятю, что «иду на вы» и куплю все, что попадется под руку, подразумевая креп-паризьен на блузку. Сперва я укупила, упоминаемую выше, рыжую шотланку с кромкой, кояя по ближайшем рассмотрении оказалась весьма симпатичной. Затем, с тяжелым сердцем еще раз осмотрела пресловутый ужасный штапель и отправилась в Универмаг за […]. И вдруг вижу – штапель. Продают два остатка, один на платье, другой… не знаю на что. На платье было 4.65 в двух кусках, этого вполне хватит и я схватила тут же. Второе, это очевидно, та шотланка, о которой ты и говорила – желтенький фон, синяя и красная клеточки. Она прелесть, но было её 1.25, при ширине около метра. Я все же и ее схватила: думаю, что блузка спортивная с совсем коротким рукавом выйдет, а японка – это уж точно.

Таким-то образом я и стала обладателем 4 (с московским) кусков штапеля. Не счастливый ли я после этого человек? Ничего, что в кармане будет рубля 3. Что деньги?

Посылаю тебе «две поэмы» Грибачева, если примут. Прочти без предубеждения, у него много хорошего, много настоящей поэзии. Мне гораздо более по душе «Весна в «Победе»», хотя она и получила меньшую премию. Очень хорошо!

О рукодельи. Купить тряпочки я не могу по понятной причине: зять денег не получил и пока неизвестно, когда получит, а денег у него 30 р. Посылаю тебе все имеющиеся в доме. Из вышивок имеет […] смысл оный мешок, но я его назначения что-то не понимаю: какие газеты в нем хранить? Сегодняшние или прямо-таки все? Но ведь суть не в этом, был бы мешок: а содержимое для него найдется. Посылаю тебе рисунки, которые мне нравятся более других и обладают должной шириною. Также посылаю канву. Привезла тебе пяльцы, но они у тебя вроде есть. Посылаю все мулине, которое сумела обнаружить.

Ну, вот и все, дружок.

Постарайся не скучать и все свои силы прикладывай к тому, чтобы раньше времени ожидаемая наследница не выбралась из брюха.

Крепко-крепко тебя целую, жду в Москве. Зятю сердечное спасибо за прием, ничем не напоминающий «гостеприимство» А.И.

Еще раз целую. Таня.

5.I – 52 г.

P.S. Во-первых, я простыла, кашляю и горло болит.

Во-вторых же, я отметила, что живя в вашем доме и полностью отдыхая душой, т.е. будучи даже почти одна, но без злобного окружения атмосферы Успенских, я даже о Гришке не так уж скучала, свободно бы его еще неделю не видела. Вероятно, в очень большой мере этим романом я обязана дорогой мачехе. Как ты смотришь на жизнь? Сейчас, конечно, уже привязанность громадная, но сперва-то ее не было. Все Александра мерзавка.