Письмо

9 апреля, 1944.

Дорогой Алексей Андреевич! Я непростительно долго не отвечала на Ваши оба письма (на Покровку и ко мне домой), но дело в том, что я собиралась сообщить Вам адрес Толстова, а Дм. Евг., который его записал, никак не мог вспомнить, что надо мне принести его – и так дело откладывалось с недели на неделю. Вот этот адрес: полевая почта № 39390. Может быть Академия Наук, которая приняла Толстова (и Козлова) в докторантуру, вызовет его из армии (там собирались это сделать), но пока он еще воюет.

С тех пор, как я писала вам о деканском кризисе, прошло много времени, и острота моих переживаний угасла. Ив. Георг. успокоил меня, сказав, что кандидатуру В.В. никто не поддержал. Я очень этому рада, и, хотя Вы со мной не согласны, должна все-таки сказать, что много есть на свете чрезвычайно полезных видов деятельности, однако редко человек в состоянии приветствовать, когда кто-либо из его близких занят, хотя и очень полезным, но опасным делом. А деканство, по-моему, крайне опасно: не для жизни, конечно, но для научной работы. Ну, не стоит больше об этом толковать.

Я очень рада за Вас, что Вам удается находить применение своих знаний к теории стрельбы. Вот мои теоретико-функциональные измышления, увы, никогда не будут полезны для фронта и не смогут приблизить час окончания войны ни на одну секунду. Но ничего не поделаешь. Утешаю себя тем, что никто не отрицает необходимости «двигать науку» без того, чтобы сию же минуту писать применений ее к жизни. К сожалению, мне трудно ответить на Ваш вопрос, что я делаю с ортогональными системами: во-первых, об этом надо было бы писать много – в двух словах не расскажешь – а кроме того, вряд ли в письмах можно писать формулы: боюсь, что цензоров это затруднит и письмо до Вас не дойдет. Я надеюсь, что после окончания войны мы с Вами хорошо поговорим на всякие, в том числе и на математические темы. – Плохо представляю себе Вас в блиндаже, стреляющим и т.п., так это не мирится с Вашим образом математика, да еще довольно абстрактного. А как Ваше здоровье? Ведь у Вас бывали сердечные приступы и какие-то нервные явления – помню, Вы ездили в Узкое среди зимы. Прошло ли это все?

Вы спрашиваете, кого из общих знакомых я встречаю. Сейчас уже все вернулись из Казани, Свердловска и т.п. мест, куда нас заносило в жуткий 1941-ый год. Университет работает нормально (только много меньше студентов) и там я систематически вижу Дм. Евг., Вяч. Вас., Хинчина, Колмогорова, Александрова и т.д. Миша в Университете не работает, поэтому я вижу его редко. Он стал высокой персоной: замдиректора Стекловского Института, зав. кафедрой в Возд. Академии, работает ужасно много, полысел, постарел – грустная картина! Собирается отправить семью в Киев, а сам жить то здесь, то там. Милочка и Петя ухитряются растить пятерых детей. А кстати, писали ли Вам, что Колмогоров женился? Не правда ли потрясающий номер? Жена его производит на меня впечатление синего чулка. Отношения его с Александровым после женитьбы, как мне кажется, значительно охладились (впрочем, может быть, я ошибаюсь). Большинство математиков сейчас находится в состоянии апатии: у них нет энтузиазма к работе. Объясняется это, отчасти, тем, что у нас всех масса времени уходит на разную ерунду (напр., получение продуктов по карточкам и т.п.), отчасти же тем, что всем кажется «ну вот, кончится война, тогда то начнется настоящая жизнь». А по-моему, так тоже нельзя рассуждать, и я хотя тоже жду с нетерпением окончания войны, но стараюсь не откладывать до этого момента ничего.

В.В. закончил 2-ой том своего курса анализа; первый том уже вышел теперь вторым изданием, сильно переработан. У меня не хватает энергии писать учебники, хотя я и согласна с В.В., что надо было бы написать курс тригонометр. рядов (Зигмунд явно плохо написан). Но от Меньшова помощи не дождешься, а одна я не могу решиться на такой труд.

Недавно я видела Н.Н. Он впервые после той истории пришел на заседание Матем. О-ва. Почему? Это осталось тайной. Вел он себя очень странно: ни с кем не поздоровался, сел далеко от всех и абсолютно не слушал доклада (читал Колмогоров), а разговаривал с Финисовым, которого подозвал к себе специально посланной для этого запиской. Во время перерыва к нему ни одна душа не подошла. Я не удержалась и пошла с ним разговаривать. Разговор произвел на меня нехорошее впечатление, хотя длился всего 5 минут. Говорят, что Колмогоров выдвигал кандидатуру Н.Н. на получение Сталинской премии за многолетние заслуги. Если это верно, то может быть поэтому он пришел на заседание, но отчего было тогда демонстративно не слушать доклада? Все это мало понятно. Последняя работа Н.Н. напечатанная в ДАН произвела на меня впечатление вычурной и мало интересной. Думаю, что ему было бы полезно вернуться к коллективу, а не жить так обособленно, но, кажется, он не хочет. Говорят, что Петровский предлагал ему вернуться в Университет. Но, впрочем, и это тоже не проверено. Я все-таки слишком мало обо всем этом знаю и, скажу Вам по совести, хотя мне очень хорошо с В.В. и я счастлива, что та история вполне кончена, но мне до сих пор больно о нем думать и вероятно именно потому я нарочно никогда не навожу справок, а только случайно кое-что о нем узнаю.